Абрикоса цветет

Придирчивый читатель справедливо упрекнет меня в незнании русского языка и, наверное, будет прав! Ведь “абрикос” — мужского, а не женского рода. И никакой “абрикосы” в русском языке нет. Так утверждают словари.

Но в жизни, в той, которая была ярче и веселее, там, где я еще без труда мог взобраться на дерево (хоть и был трусоват); где без опасения провалить полусгнившее железное покрытие, бегал по крышам гаражей; где-то там давно, когда сдавать пустую стеклотару не было зазорно, но даже представляло собой некую детскую монополию; где-то в области сохранившихся лишь частично, лоскутных, но вместе с тем ярких воспоминаний; где-то в моём детстве — абрикоса с помидорой были женского рода. И вместо сложного, но правильного «дуршлаг» говорили «друшляк». На базаре покупали «синие» вместо «баклажанов», а на пляже — “пшонку” вместо “кукурузы”, и ставили «воду на яйца», желая сварить их «всмятку». Во дворе говорили “за события”, а не о них. И буква «ч» была очень важной, так как ее почему-то постоянно выделяли, и она никогда не превращалась в речевое “ш”. Порой даже казалось, что за «ч» прячется «и»: «читобы».

И совершенно иначе обстояли дела с буквами «э» и «е». Персик был «пэрсиком». А газированную воду в будке на углу Канатной и Базарной (Свердлова угол Кирова) делали «с сиропом или бэз».

Правило «жи-, ши-» можно было вовсе не преподавать, ибо никто не говорил «жызнь» или «шыкарно». Ибо у нас всегда была «шИкарная жИзнь» с четко произносимой «и». Никому даже в голову не приходило, что там вдруг может быть «ы» (еще Аверченко сто лет назад подметил, что буква «ы» в Одессе не прижилась).

— И ч-то теперь, после такого шикарного вступления, вы имеете мне сказать за эту жИзнь? Вы ничего мне не скажете! А всё почему? Вам просто нечего мне сказать!

Да! По правилам русского языка “абрикос” — он. Но ведь от этого он не стал вкуснее! И дело вовсе не в грамматике. Просто абрикоса всегда будет вкуснее абрикоса! По меньшей мере для меня.

Сегодня в Одессе цветет абрикоса. Вечером, когда чувства обостряются, ее аромат ощущается сильнее. Иду по гаражной стоянке, что рядом с Ольгиевским спуском на Манежной. Слышу — откуда-то исходит сладковатый, родной, любимый запах. Верчу головой и внезапно над крышами гаражей обнаруживаю торчащие из темноты соседнего двора белые ветки. Вдыхаю поглубже. Задерживаю дыхание. Выдыхаю. Опять вдыхаю. И так до тех пор, пока не закружится голова.

Отцветет абрикоса. Зацветет акация. А потом — жара, духота — 100 дней одесского лета, которое завершится пьянящим запахом спелых “Лидии” и “Изабеллы”.

 

20 апреля 2018

Гонки

Монако. Гоночная трасса блестела после прошедшего дождя. Машины выстраивались на старте, занимая места по жребию. Рёв моторов заглушал голоса. Время от времени низкий басистый рокот учащался, переходя в завывание – машины прочищали голосовые связки.

Раздался громкий гудок и обслуживающий персонал быстро покинул место старта. Светофор над трассой загорелся красным. Гонщики напряглись. Желтый. Двигатели подняли голоса. Зеленый. Десяток машин рванули вперед!

— Здесь прямой участок – гони.

Стрелка тахометра поползла вверх и машина быстро проскользнула сквозь впереди идущую пару.

— Отлично. Мы пятые. Впереди поворот.

Водитель сбавил скорость.

— Через двести метров еще один – обгонишь зеленого.

Вошли в поворот.

— Четвертые. Прямой участок – гони!

Медленно обогнали желтого и красного.

— Вторые. Остался только синий. Поворот. Сбавляй. Сбавляй! Чёрт!

Машину понесло и она ударила о заграждение.

— Разгоняйся! Прямой участок. Нужно его догнать.

Двигатель взревел и машина понеслась. Габариты синего медленно приближались.

— Плавный поворот – не сбавляй. За ним финишная прямая.

Двигатель работал на полную.

— Есть! Первые!

Впереди показалась клетчатая полоса финиша.

— Отлично! Два сорок! Идем на рекорд!

Внезапно экран погас. Гонщики оказались в темноте.

— Мишка, что это?

— Свет вырубили.

— Чёрт! На рекорд же шли!

— Ладно, я домой – уроки делать.

192

Мой старый двор – каменный, укрытый битыми кусками асфальта, с нерабочей водяной колонкой и где-то в подвале с призрачным входом в катакомбы, которого никто не видел, но о котором все знали и рассказывали несметное число историй.

Мой старый двор был акациевым в мае, когда огромная белая красавица, растущая возле гаражей, превращала твёрдое каменное покрытие в мягкий ароматный ковёр на радость детям и злобу дворникам.

Он был абрикосовым в июне от сочных оранжевых плодов, которые собирали с земли возле сараев, и, тайком от родителей, немытыми запихивали в рот. Потом разбивали камнем косточку, чтобы добыть горький орех.

Он был мидиевым в августе, когда отец брал отпуск, и отправляясь со мной на море, между прочим захватывал маску с трубкой. Мидии мы собирали на волнорезе, складывая на надувной матрас. Почистив и промыв, варили из них плов.

Он был душисто-виноградным (до головокружения) в сентябре. Проходя по двору, можно было вытянуть руку и сорвать несколько спелых ягод.

Он был особенным. И даже теперь, покалеченный, застроенный верандами, поделенный заборами, без абрикос и винограда, но еще со старой кривой акацией возле гаражей, он остается домом для моей семьи вот уже сто девяносто два года – точно по числу ступеней на Бульварной лестнице.