Одеса

— Вот ты говоришь: Одесса, Одесса… А что твоя Одесса сегодня? Булыжная мостовая на Пушкинской, оперный театр, полуразрушенная Молдованка и руины дома Русова. Вот всё, что осталось от твоей Одессы! Надпись на карте — и ту сейчас изуродовали, вычеркнув одну букву “с”.

Мой собеседник, глядя в чашку, нервно размешивает сахар.

— Cкажи: почему Одесса 200 лет была с двумя “с”, а теперь вдруг должна стать с одной? Кому эта сдвоенная “с” мешает? И кому это нужно, чтобы она теперь на всех языках писалась с одной? Ну, допустим, мы сегодня очутились в Украине. Допустим, что по правилам языка сдвоенная “с” не допускается. Но ведь в любых правилах есть исключения! Никогда за всё время своего существования “Одесса” не была “Одеса”. Так почему сегодня должна стать?

Отпивает чай, ставит чашку на стол, обнимая её ладонями.

— Кончилась твоя Одесса, Лёша! Кончилась! Уехала! В Германию, Израиль, Штаты. Разлетелась по миру. Как семена одуванчика. Дунул ветер перемен, она и разлетелась. Ты помнишь, песня такая была у Scorpions? Вот тот самый ветер подул и всё! Сдуло Одессу.

Греет руки о чашку. Молчит.

— Ну, хорошо, допустим Вы правы. Все уехали, увозя с собой “ту” Одессу. Но ведь на их место, в их квартиры поселились новые люди. Они что?

— Да ничего они. Люди, как люди. — отвечает тихо, почти с горечью в голосе. — В большинстве своём плохо образованные и дурно воспитанные. Хотя… Сегодня это тоже сплошь и рядом. Но дело не в этом! Ты говоришь: Одесса! Одесса — это не архитектура, не морвокзал и даже не Привоз. Одесса — это особые отношения между людьми, дворовые традиции и своеобразное воспитание. А где сегодня остались эти традиции? Где дворы, в которых соседи вместе выносят и накрывают столы, чтобы посидеть всем двором? Ведь сидели же раньше! И допоздна сидели. Куда это делось? Неужели вновь прибывшим это…

Задыхается, откашливается, крупными глотками отпивает горячий чай. Сделав паузу, продолжает:

— Я недавно зашел в свой старый двор на Базарной. Ты его помнишь! В нём всего 13 квартир. Встретился с соседкой из четвёртой. Пока говорили, мимо нас, не здороваясь, прошли какие-то люди. Спрашиваю: “Это новые соседи?” Она отвечает, что, вроде, да. Но как их зовут — не знает. Лёша, да когда такое было, чтобы мы не знали, как зовут в нашем дворе соседей? Мы знали не только наш двор, но и все соседние в квартале. По именам, фамилиям и прозвищам. Знали, кто где работает, кто чем болеет и даже кто с кем спит! А сегодня мы не знаем, кто живет в соседней квартире. И речь ведь не идет о новостроях. Там еще ладно — как оливки в банке живут — всех не запомнишь. Но хотя бы в моём дворе на 13 квартир можно знать всех? Это же всего 13 семей. Не тысяча триста! Не сто тридцать. А всего 13! Знаешь, что мне соседка еще сказала? Что из старых соседей всего 5 квартир осталось. А из новых она знает только двоих. И это в моём дворе, где всё как на ладони! Вот тебе и новые люди! А ты говоришь, в их квартиры… Да какая разница, в чьи они квартиры заселились, если они из этих квартир не выходят!

Говорит раздраженно, зло, повышая голос. Почти кричит. Нервничает.

— Кстати! За квартиры! Мы ведь до сих пор в старом дворе называем квартиры не по номерам, а по соседям, которые там жили. На четвертом этаже “квартира Стукачей”, на втором — “Фельдманов”, а на первом — “Райцыных”. И не важно, что у этих квартир уже дважды сменились владельцы. Не важно, что из квартиры “Райцыных” сделали магазин. Она по-прежнему “квартира Райцыных”. А всё почему? Да потому, что там жили люди! Нормальные, адекватные люди! А о новых соседях мы ничего не знаем! Не знаем потому, что новые соседи боятся или не хотят выйти во двор и поздороваться! Как пещерные люди! По норам попрятались и в каждом прохожем видят угрозу.

Замолчал. По лицу видно, что всё это ему неприятно. Волнуется. Переживает. Чтобы снизить напряжение, перевожу разговор в другое русло.

— Ладно, Бог с ними — с новыми соседями. Расскажите, как Вы к своим съездили?

— А? К своим? Да нормально съездил. Мюнхен посмотрел. Красивый город. Внуки по-русски совсем не говорят. Только “спасибо”, “дедушка” и “я тебя люблю”. Зять меня в Дахау свозил. Приехали. Я из окна машины посмотрел на бараки, вспомнил отца, татуировку на его руке, сердце защемило. Так и не смог заставить себя выйти. Постояли минут 10 и вернулись в город. Кстати, по поводу одесситов! Сел я в автобус, а как платить за проезд — не знаю. Мне один из пассажиров показал на аппарат, выдающий билетики. Закинул я в него несколько монет и он выдал талон. Смотрю, а компостера в автобусе нет. Думаю, доеду до конечной — водителя спрошу. Так и сделал. Подхожу, на ломанном немецком, как умею, спрашиваю: “Was solle ich machen?” И протягиваю билет. Он его берет, смотрит на меня и спрашивает: “Russisch oder Englisch?” Я обрадовался, говорю, мол, руссишь, руссишь! Он мне по-русски с хохмой отвечает: “Можете попробовать его перепродать”. Я рассмеялся. Но в его говоре уловил что-то наше, одесское. Разговорились. Оказалось — одессит. Уже 25 лет живет в Мюнхене, автобус водит. В Одессе жил на Слободке. Так что, Лёша, разъехалась твоя Одесса. Кончилась. А здесь остались только булыжник на Пушкинской, Оперный и Привоз. И всем этим остаткам дали новое название: “Одэса”. С одной “с”.

Мы ещё минут 30 пили чай, беседуя о разных пустяках. Когда он ушёл, в мою дверь постучал почтальон:

— Добрый день. Вам заказное. Распишитесь.

Приехала открытка, которую я приобрел на одном из аукционов две недели назад. На лицевой стороне — “Вид на море у малого Фонтана” начала XX века. На обороте — письмо корявым, неразборчивым почерком. Обычно на открытках слали поздравления с Пасхой, днем Ангела или Новым годом. Но это письмо отличалось. Я взял лупу, уселся поудобнее в кресле и стал его расшифровывать.

“Уже день живём в Одессе. Видели море, но в сырой день не особенно сильное впечатление произвело. Помещение нам отвели в гимназии хорошее. Пробудем ещё день и тронемся в Севастополь. Я влюбилась в Киев. А Одесса мне не понравилась. Только море её и скрашивает, а то сырая, каменная и пыльная.” (отправлено 10 июня 1917 года в Боровск Калужской губернии, Её Высокоблагородию Варваре Николаевне Самсоновой).

Закончив разбор письма, еще раз его перечитал. Больно кольнула фраза “Одесса мне не понравилась”.

— Надо же! Не понравилась! Значит Бунину с Аверченко и Твену с Драйзером понравилась, а ей — нет. Цаца какая!

С негодованием отшвырнул открытку на стол. Задумался. Вспомнил разговор. Булыжник. Оперный. Привоз. А ведь и вправду: сырая, каменная и пыльная. Но только теперь с одной буквой “с”.

Одесса, 3 октября 2016

Мне никогда ничего не чешется

Мне никогда, ничего не чешется. Не знаю, как так получилось и как так устроен мой организм, но никогда ничего мне не хотелось почесать.

Уж и не знаю, проклятие это или дар. Ведь об этом так много сказано и написано, что при мысли о чесотке у меня к горлу подкатывает комок горькой обиды!

Впервые о том, что что-то может чесаться я узнал лет в двенадцать, когда мне в руки попала книжка Козьмы Пруткова. Среди прочих бессмертных афоризмов и мудрых высказываний, было и такое: “Три вещи единожды начав, трудно окончить: вкушать хорошую пищу, слушать рассказ друга, вернувшегося из дальнего путешествия и чесать, где чешется.”

Первые два процесса я понял без особого труда. Но вот с последним возникла проблема. Почему трудно прекратить чесаться? Несколько дней не находил себе места, всё размышляя об этом. Ради эксперимента даже пытался чесать левую руку правой, и правую — левой. Увидев в кино, как великий Чарли Чаплин почесывает одной ногой другую, я стал повторять это движение за ним. Неделю тренировался и отточил практически до мастерства. Но удовольствия так и не получил! Всё, что мне хотелось — это немедленно прекратить чесаться, так как от этого на моей коже оставались красные следы раздражения. А ногу я вообще растер до волдырей, которые покрылись темной корочкой и несколько недель заживали.

Чуть позже, уже в институте, я узнал, что правая рука чешется к встрече, а левая — к деньгам. Друзей у меня было много, поэтому правая рука меня не интересовала — мы и без неё постоянно встречались. А вот с левой была настоящая беда! У моих приятелей ладонь левой руки периодически чесалась и через некоторое время мы дружно шли в “Лунный свет” (бар на Пастера рядом с университетом) пить пиво за счет того, у кого недавно чесалось в нужном месте. Явно прослеживалась взаимосвязь между зудом и деньгами.

Деньги в то время мне были очень нужны. Но левая рука никак не чесалась! Она себе мирно жила, не доставляя мне никаких хлопот. Я её и просил, и уговаривал. Даже угрожал ей. Но всё без толку! Дурацкая левая рука никак не хотела чесаться.

Тогда я решил прибегнуть к крайним мерам! Я пошёл в научную библиотеку Университета. Изучив мой студенческий механико-математического факультета, библиотекарь сильно удивилась, когда я запросил книгу “Кожные и венерические заболевания” (автора не помню). Она вопросительно и строго посмотрела на меня поверх очков. Я стойко выдержал этот взгляд и даже в ответ вопросительно поднял левую бровь. Мол, что-то не то попросил? Книга мне была выдана.

Я изучал её с таким рвением, будто от этой книги зависит вся моя дальнейшая судьба! Жить или не жить! Быть или не быть! В моей голове осели знания о различных кожных недугах и причинах их возникновения. Вы когда-нибудь видели симптомы и последствия кожных болезней? Так вот, книга была богато иллюстрирована цветными фотографиями, которые навсегда останутся в моём сознании жутким кошмаром.

Но потраченное время не прошло даром. Я узнал, что рука (как и любая другая часть тела) может чесаться не только от болезни, но и от различных раздражителей, попавших на кожу. Первое, что мне тогда пришло в голову — это стекловата! Забравшись на чердак, я достал довольно приличный кусок этого драгоценнейшего материала через щели в досках. Внимательно изучил его и аккуратно обтёр левую руку стекловатой так, как обычно медсёстры обрабатывают открытую рану антисептиком (как это делать я недавно узнал в библиотеке). Прислушался. Никаких незнакомых ощущений не последовало. Смелость, подобно аппетиту, приходит к человеку в процессе действия. Убедившись в том, что стекловата не наносит мне вреда, я стал мять свою добычу левой рукой. Сперва аккуратно, после каждого сгибания пальцев, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом более интенсивно, крепко сжимая вату в кулаке. И наконец, не видя ответной реакции — неистово и зло. Стекловата не работала. Тогда я взял её в правую руку и попробовал мять ею. Безрезультатно. Зажав вату между ладонями, я скатал из неё катышек и отшвырнул прочь! Расстроившись и порядком разозлившись, стал спускаться с чердака. Как вдруг в руках (сразу в обеих) стали происходить какие-то процессы! Ну, думаю, вот оно! Наконец-то! Ура! Я победил!

То, что было дальше мне рассказывать не хочется. Не то, чтобы стекловата не сработала. Наоборот! Она сработала и даже очень хорошо! Но руки не чесались. Они горели! Я бросился к ближайшему источнику воды. Им оказался кран, стоявший у нас посреди двора. Сунув руки под холодную струю, я испытал такое удовольствие, которого не испытывал даже Гумберт Гумберт, прижимаясь к Лолите.

После этого случая я решил, что деньги должны появляться другим путём.

Почему я лишён удовольствия “чесать, где чешется” — я так до сих пор и не знаю. Но однажды я узнал о девушке, у которой совершенно иная проблема. Если можно так сказать: обратная моей. У неё постоянно чешется глаз. И она просто обожает это его состояние. Вот бы разузнать у неё поподробнее: как это, когда что-то чешется.

14 октября 2016
Алексей Гладков

Попытка — не пытка

Попытка… пытка… не пытка… или не попытка… или всё же пытка — не пытка… пытка-открытка… Тьфу! Прилипло, зараза!

Собственно, по просьбам друзей попробую вести свой литературный блог. Бложек. Бложунчик. Бложенюшечку. Опять залип…

В общем, буду вести этот маленький сайт, на котором постараюсь периодически выкладывать результаты своего творчества.

Для любопытствующих о себе скажу так: от всего этого навалившегося творчества я сам в шоке. По русскому языку у меня была стабильная тройка. Я всей душой ненавидел все три языка, по которым приходилось в школе писать диктанты: русский, украинский, немецкий. Но еще больше я ненавидел сочинения! Ненавидел настолько, что всеми доступными мне средствами пытался их прогуливать.

Но в каждой бочке дёгтя (как вы поняли, это я о своей нелюбви ко всему языковому), есть ложка мёда (жаль, что основной закон органической химии не работает в обратном направлении; посмотреть основной закон органической химии можно в конце этой заметки). У меня был прекрасный преподаватель по русскому языку и литературе. Кроме того, я был относительно читающим ребенком и, возможно поэтому, обожал уроки русской литературы (кроме тех, на которых приходилось писать сочинения).

Знаете, в чем гнусность даты окончания школы? Каждый раз, когда ты пишешь, что окончил школу N лет назад, ты врёшь! Ибо написанное тобой будут читать и через несколько лет, а к тому времени число лет увеличится. Мне, как человеку с математическим образованием, претит неточность в цифрах. Поэтому приходится уточнять когда именно определен срок.

Так вот, сегодня, в 2017 году, у меня исполнилось 22 года с момента окончания школы. Стало быть год назад, когда я написал свой первый рассказ, было на год меньше. Почему спустя 21 год я вдруг полюбил то, что раньше ненавидел — большущая загадка.

Кто-то из друзей на эти мои рассуждения спросил, не бился ли я перед тем головой? Другой поинтересовался, не завёл ли любовницу (мол, жизненные перипетии способствуют развитию талантов). Третий заметил, что у его дедушки, аккурат перед тем как тот впал в полнейший маразм, было то же самое… Кто-то даже пирамиду Маслоу вспомнил…

Вот сижу и думаю: так в чем же дело? Может в грядущем маразме? Или всё в Маслоу?.. Черт его знает! Но лично для меня эта причина на самом деле не очень важна! Я просто пишу! Сажусь и пишу. Я пишу… О! Отличное название для блога: «Я пишу»! Решено!

P.S.

Основной закон органической химии: «Если в бочку мёда положить ложку дерьма, то получится бочка дерьма». Обратное неверно. А жаль…

Предсмертная записка

Тихо перемещаясь по небосводу, солнце осторожно подкралось к горизонту. Голубое небо озарилось бордовым светом заката и последний луч, желая задержаться еще на секундочку, из последних сил уцепился за ровную линию, отделяющую небо от земли. Земной шар повернулся на полградуса и луч исчез, оставляя за собой только бледно-розовое зарево.

— Боже, какая красота! — вслух сказал Иван Иванович, стоя на краю крыши.
Упираясь животом в старую ржавую ограду, он восторженно смотрел вдаль, наслаждаясь закатной феерией. Ограда была слаба и каждый миг угрожала рухнуть.

Примерно в тридцати метрах под ногами Ивана Ивановича жизнь шла своим чередом. Мамы уводили с игровой площадки детей, оставляя ее во власти подростков; папы, вернувшись с работы, парковали автомобили, уничтожая колесами клумбы; старики доигрывали партию в домино, не замечая в пылу азарта, как из их уст вырываются скверные слова. Всё было обычно. Всё было как всегда.

— Иваныч! Здорова! — донесся снизу голос соседа. — Ты чего туды влез?

— Закат смотрю! — прокричал Иван Иванович.

— Чё?!

— Закат!

— Иваныч, не слышу!

— Иди домой!

— А?

Иван Иванович махнул рукой и пробурчал:

— Глухая Тетеря.

Небо стало совершенно серым. Люди внизу превратились в чёрные силуэты. Уличное освещение еще не включили и только перекрестки озарялись то зеленым, то красным цветом.

Иван Иванович стоял на краю крыши, сожалея о том, что виденный только что закат был последним в его жизни. Опостылевший, ненавистный мир внизу давил на него, требуя принять решение и сделать последний шаг. Эти люди, машины на газонах, кричащие под окнами дети — всё действовало на нервы, всё раздражало.

Но самым обидным было то, что на работе никто не ценил ни его способностей, ни двадцатипятилетнего бухгалтерского стажа. Месяц назад, после пышных проводов старого главбуха на заслуженную пенсию, Иван Иванович рассчитывал на эту должность и был уверен, что вполне заслуживает её по всем показателям: и стаж, и знание законодательной базы, и великолепная осведомленность в нюансах работы фирмы, и даже умение перемножать трехзначные числа в уме — всё было за него! Но руководство решило иначе и наняло человека со стороны.

Способность быстро и точно совершать простейшие математические операции с большими числами проявилась еще в школе. В то время, как одноклассники зубрили таблицу умножения до десяти, Ваня легко выучил квадраты чисел до ста. За квадратами пошли произведения первой сотни, потом второй, третьей. Это было настолько легко, что даже казалось забавным. И когда кто-то из одноклассников, стоя у доски, давал неверный ответ на простейшее “семью восемь”, у Вани рефлекторно сводило челюсть, надувались скулы, а лицо становилось красным.

Новый главный бухгалтер сразу не понравился Ивану Ивановичу. Это была высокая сухопарая женщина средних лет, в очках, с мерзкой, нелепой фамилией Кутепкина. Ходила она всегда держа осанку излишне ровно, не замечая никого вокруг. Входя в бухгалтерию утром, никогда не здоровалась первой, но всегда отвечала на приветствие высокомерным куцым кивком головы и процеженным сквозь зубы пренебрежительным “Драс-сьте”.
Кутепкина относилась к сотрудникам как к рабской силе, которую можно использовать как по прямому служебному назначению, так и для личных целей. Быстро выявив слабых, она продемонстрировала на них всю полноту доверенной ей власти, завалив несчастных самой скучной однообразной работой. Перераспределив обязанности таким образом, чтобы максимально освободить себя от любых хлопот, она поручила Ивану Ивановичу все задачи, которые обычно выполняет главный бухгалтер. По факту Иван Иванович стал главбухом, но по сути остался всего лишь подчиненным премерзейшей женщины на планете.

Но самое отвратительное было то, что Кутепкина наушничала директору, донося до него сплетни, слухи и всё то, о чём говорили сотрудники в курилке или на кухне. Некогда дружный, сплоченный коллектив, работа в котором доставляло удовольствие, превратился в сборище замкнутых, молчаливых и подозрительных одиночек. Это давило на Ивана Ивановича, заставляя ежедневно по восемь часов в день ощущать всю несправедливость устройства этого мира.

Теперь перед ним была черная бездна, глубина которой увеличилась с наступлением ночи в несколько раз. Оставалось сделать всего один шаг. Последний. Но что-то мешало Ивану Ивановичу, что-то не отпускало его. Где-то в глубинах подсознания был стопор — мысль, не дававшая ему шагнуть в пропасть. Она почти физически сковывала его движения, не давая переступить через ограду, удерживая, но не показываясь явно. Иван Иванович никак не мог её поймать, прочитать, осознать. Она убегала, играла с ним в прятки, скрываясь за другими мыслями, весело подмигивая выскальзывала из пальцев каждый раз, когда, казалось, была уже поймана.

“Что же я забыл? Что-то важное! Что же?” — думал Иван Иванович, хмуря брови. Глаза прищурились, нижняя челюсть слегка выдвинулась вперед, губы вытянулись в трубочку. Практически рефлекторно ладонью левой руки он обхватил плечо правой, пальцами которой почёсывал лоб, уперев большой палец в висок.

— Машенька! — вдруг с ужасом произнес он. — Машенька не поймет! Придет с вечерней, найдет меня внизу и не поймет, почему я это сделал! Решит, что из-за нее. Нужно ей объяснить! Записка! Нужно написать записку!

Оцепенение тут же прошло. Ноги Ивана Ивановича бодро, как бы обрадовавшись тому, что хозяин передумал прыгать и они еще немного могут побегать, понесли его в сторону выхода на крышу. Он ловко нырнул в квадратный проход и потянул за дверцу. Та громко хлопнула, чуть не стукнув бухгалтера с двадцатипятилетним стажем по макушке. Лифт был старый, работал шумно и к этому времени его уже отключили. Спускаться пришлось пешком. Влетев в свою квартиру, Иван Иванович быстро достал чистую тетрадь, из которой аккуратно, как способны делать только бухгалтера, вырвал листок в клеточку.

— Та-ак. Что написать? Ма-шень-ка.

Иван Иванович взял в руки карандаш и вывел имя жены на листе.

— Запятая. Что дальше?

Что писать дальше он не знал. Покрутив карандаш между большим и указательным пальцами, Иван Иванович нервно встал и подошел к окну. Глядя в никуда, он водил карандашом по воздуху, как дирижер, управляющий оркестром. Губы его шевелились и, наконец, быстро вернувшись за стол, он написал:

“Машенька, прости меня. Я больше так не могу. Жизнь не удалась. Прощай”.

Перечитав своё творение, он сложил лист пополам и положил на середину стола.

— Ну, теперь всё!

Подойдя к дверям, Иван Иванович обернулся и печально осмотрел комнату.

— Прощай, комната, — сказал он и, решительно хлопнув дверью, отправился на девятый этаж.

Подниматься — не спускаться. Возраст уже не тот, чтобы без одышки можно было добежать со второго на девятый. Собрав в себе остаток сил, Иван Иванович вскарабкался по стальной лестнице, ведущей на крышу, и открыл дверцу люка, которая перекинувшись через петли, с грохотом рухнула. Посидев минут пять возле открытого входа, он осторожно его закрыл и направился к краю.

“Ну, вот и всё. Теперь нужно только решиться сделать шаг. Всего один шаг. Шаг между миром ненавистным и миром неизвестным.”

Иван Иванович занёс правую ногу над пропастью.

— Машенька, прости меня! Прости, любимая! Я тебя очень люблю, но больше не…

Нога вернулась к своей левой сестре. В глазах самоубийцы промелькнул ужас.
“Любимая? Любимая! Конечно любимая! Я забыл написать в записке, что она любимая!”

Иван Иванович перелез через ограждение и вернулся к люку, крышка которого показалась ему значительно тяжелее, чем раньше. Слезая по вертикальной лестнице, он не удержал крышку и та снова громко ударила по основанию.

Пробежав семь этажей, Иван Иванович широкими шагами проскакал по комнате к записке.

— Так, Машенька, прости меня, я больше хм… хм… хм… — бубнил он под нос, перечитывая записку. — Не так! Нужно переписать!

Скомкав лист, Иван Иванович взял карандаш.

— Нужно написать, что я её очень люблю. Иначе подумает, что я из-за неё…

“Любимая, дорогая, золотая моя Машенька. Я очень виноват перед тобой. Прости, но я больше не могу жить. Прощай, любимая.”

Перечитав записку, Иван Иванович согнул её пополам и положил на середину стола. Пройдя к дверям, обернулся, печально осмотрел комнату, вздохнул и, осторожно прикрыв за собой дверь, вышел на лестничную клетку. Его глазам открылись сотни бетонных ступеней, ведущих вверх. От одной мысли о том, что их придется сейчас преодолеть, у Ивана Ивановича закружилась голова. Но нужно было идти. Прыгать с балкона своей квартиры было бессмысленно. А вот с крыши — результат был практически гарантирован!

Выбравшись по вертикальной лестнице на крышу, он снова громко хлопнул люком. На этот раз после вертикального марафона пришлось не сидеть, а отлёживаться минут десять. Над головой горели яркие звезды, из которых складывались созвездия. Но никаких созвездий, кроме “Большой” и “Малой” медведиц , Иван Иванович не знал. Быстро отыскав их на чёрном небосводе, он почти с любовью стал вглядываться в Полярную звезду. Сразу вспомнились рассказы про смелых моряков, которые ориентировались по этой звезде, определяя север. Вспомнил, как в детстве представлял себя отважным капитаном ледокола, застрявшего во льдах. И как подолгу сидел мечтая возле окна, глядя на эту самую звезду. Жизнь была так прекрасна, беззаботна, полна радостей и совершенно лишена зависти и жадности, с которыми в обилии пришлось столкнуться позже, уже будучи взрослым.

— Пора! — скомандовал он сам себе и не без труда поднялся.

Подойдя к самому краю крыши, он встал так, чтобы кончики ботинок висели над пропастью. Это щекотало нервы, заставляя балансировать, удерживая равновесие. Внезапный ветерок слегка подтолкнул его в спину. Иван Иванович пошатнулся, на мгновение потерял ориентацию, одна нога соскользнула вниз, дух перехватило, он инстинктивно схватился за гнилую ограду. Та потянулась в сторону бездны, но несмотря ни на что, выдержала. Иван Иванович рванул вперед и ничком упал на битумный настил крыши.

Руки тряслись, дыхание сбилось, мысли путались.

“Боже, боже! Чуть не упал! Надо же! Чуть не упал вниз!” — в панике думал Иван Иванович. Сделав несколько глубоких вдохов, он сел.

— Стоп! А чего ты, собственно говоря, испугался? — обратился он сам к себе. — Старый дурачина! Ты ради этого и пришёл сюда, чтобы упасть.

— Да нет же! Не упасть! Упасть — страшно! Я пришел, чтобы спрыгнуть!

— Спрыгнуть?

— Ну да! Спрыгнуть.

— А какая разница между тем, чтобы спрыгнуть и упасть?

— Какая разница?

— Ага!

— Ну, спрыгнуть — это когда сам принимаешь решение и прыгаешь. А упасть — это случайно. Я не хочу случайно совершить самоу… Ну… Ты сам понял.

— Дурачина ты! Разницы никакой нет! Иди и спрыгни, раз за этим пришел.

— Но Машенька…

— Ты ей записку написал! Мол, виноват и всё такое… Помнишь?

Снизу послышался звон стекол. Кто-то неосторожно, или намеренно с силой открыл балконную дверь.

— Сволочь, такая! Шляться он вздумал, в сорок пять лет! Паскуда! — донеслось из чьей-то квартиры. — Иди к своей Ва-лю-шеч-ке-су-чеч-ке!

Любопытство мгновенно овладело Иваном Ивановичем. Он подполз к краю крыши и посмотрел вниз. На балкон седьмого этажа вышла безобразно полная женщина в засаленном халате и волосами, накрученными на бигуди. Она вытащила из комнаты охапку вещей и с ненавистью швырнула с балкона. Рубашки и брюки, вальсируя, полетели вниз, укрывая собой припаркованные на клумбах автомобили, повисая на проводах и деревьях, принимая причудливые формы на асфальте.

— Видеть тебя больше не хочу! — кричала она. — Уходи! Мерзавец!

— Кися, ну прости.

“Кися? Ну ничего себе Кися! Где он видел кисю на сто двадцать килограммов?” — ехидно подумал Иван Иванович.

— Уходи! Кобелина! Не хочу! Не лезь!

— Зайчик, прости. Я виноват перед тобой. Но ничего не было. Честное слово. Просто позажимались и всё. Это ведь не считается.

“Зайчик? Да это не зайчик, — хихикал про себя Иван Иванович, — а зайцеслон какой-то!”

— Уходи!

— Прости дурака. Виноват…

Голоса стали удаляться. Иван Иванович, испытывая какое-то необычайное удовольствие от увиденной сцены, лежал на краю крыши, пытаясь услышать продолжение семейной драмы. Но слов уже было не разобрать. Зайко-кися с мужем переместились в другую комнату. Отдельные вопли ещё были слышны, но для получения удовольствия их уже было мало.

— Да, действительно дурак. — произнес Иван Иванович с насмешкой. — Сам признался, что виноват.

Последнее слово показалось ему каким-то до странности знакомым.

“Виноват? Виноват… Что в нем такого? Что?”

Он внезапно вскочил на ноги.

— Боже! Что я написал?! Машенька подумает, что я прыгнул из-за того, что изменил ей!

Иван Иванович стремглав бросился к люку. То-ли по неосторожности, то-ли уже по привычке, крышка люка вновь с грохотом захлопнулась. Семь этажей промелькнули, как один. Время возвращения жены с дежурства было уже близко. Нельзя было допустить, чтобы она прочитала такую записку!

Как метеор Иван Иванович пролетел через всю квартиру к письменному столу, схватил бумагу и, не перечитывая, разорвал на мелкие кусочки.
Достав из стола многострадальную, тетрадь, он выдернул из неё новый лист.

“Так. Дорогая… Нет. Черт!”

Скомкав лист, он нервно бросил его на пол. Тетрадь еще немного похудела.

“Любимая, дорогая Машенька. Я тебя очень люблю. Я тебе никогда не изменял. Нет! Зачем это? Не нужно!”

Очередной бумажный комок полетел на пол.

“Любимая, дорогая Машенька”, — как в горячечном бреду повторял Иван Иванович, — “Прости меня за всё. Жизнь не удалась. Я ухожу. Нет! Не то! Почему жизнь не удалась? Она может подумать, что это с ней жизнь моя не удалась. А это не так!”

Еще один испорченный лист. Тетрадь, с каким-то обреченным видом уже не сопротивлялась тому унижению и варварству, которому подвергал её человек.

— Стоп! — внезапно произнес Иван Иванович. — Нужно взять себя в руки и успокоиться.

Он подошел к окну, посмотрел на Полярную звезду, и, медленно выдыхая, сделал несколько глубоких вдохов. Прикрыв глаза, представил себе образ жены. Но не сегодняшний, а тот далёкий, когда они были ещё молоды. Вспомнил, как лежали они на песке возле моря и он, показывая ей “Большую медведицу”, учил, как нужно провести линию к Полярной звезде, чтобы линия эта указывала на север.

Окончательно успокоившись, Иван Иванович взял лист.

“Любимая Машенька. Ты мой самый дорогой и любимый человек на всём белом свете. Все эти годы я был очень счастлив рядом с тобой и мне не нужно было никакой иной отрады, как только чтобы мы были вместе. Но сегодня мне уже сорок девять, в жизни я ничего не достиг и не могу быть достойным супругом и человеком. Прости меня, но я решил уйти из этой жизни, в которой меня всё стало раздражать. Прости, дорогая. Я тебя очень сильно люблю, но не могу иначе. Твой Ваня.”

Перечитав записку и исправив несколько ошибок, Иван Иванович сам подивился тому, как всё хорошо написал. Он перегнул листок пополам и положил на середину стола. Выходя из комнаты не обернулся, а просто бережно прикрыл дверь.

Лестница, представшая перед ним, показалась каким-то адским изобретением. Собравшись с силами, он пошел наверх.

“Шестью восемь — сорок восемь. Шестнадцать в квадрате — двести пятьдесят шесть. Сто тридцать девять умножить на семьсот восемьдесят один — девять, три… это в уме… сто тысяч… так… сто восемь тысяч пятьсот пятьдесят девять” — тихо шептал он себе под нос, чтобы отвлечься от трудного подъема.
Но как он не старался не думать о ступеньках, на четвертом этаже одышка свалила его. Тяжело глотая воздух, он уселся на ступеньки. Впереди было еще пять этажей и приставная лестница.

“Статистика по суицидам во взрослом возрасте приходится на сорок пять — сорок девять лет. Мужчины совершают самоубийства чаще, чем женщины. Самоубийца — отвратительное слово! Есть ли у него синоним? Самоуничтожитель? Нет. Не то. Суицидёр? Суицидёрщик? Суицидатель? Нет. Это уже получается тот, кто оказывает услуги по суициду. Неужели нет синонима?”

С этими мыслями Иван Иванович тяжело поднялся и пошёл дальше. Следующий привал он сделал на седьмом этаже. Не успел он сесть, как дверь одной из квартир открылась и из неё вылетел мужчина лет сорока, сорока пяти. Вслед за ним вылетел его паспорт.

— И чтобы я тебя больше не видела! — раздался рыдающий голос.

— Ну, Кися… — взмолился мужчина.

Дверь хлопнула и изгнанный муж обратил внимание на Ивана Ивановича.

— Здоров, отец.

— Добрый вечер.

“Отец? Ему сорок пять. Мне — сорок девять. Почему отец?” — подумал Иван Иванович, но не успел он что-либо возразить, как незнакомец продолжил.

— О! Я тебя знаю! Ты со второго этажа! Да?

— Да, — равнодушно согласился Иван Иванович, которому не очень хотелось продолжать этот разговор.

— А чего тут сидишь? Или тебя тоже выгнали?

— Нет.

— А меня моя выгнала. Но ничего, завтра отойдет. Пойду пока у Вальки переночую. Она ко мне испытывает любовь. И шмотки нужно пособирать, пока бомжи не растащили.

— Удачи.

— Ну, пока, отец. Не сиди на ступеньках. Почки застудишь.

Неверный муж, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.

“Отец! Неужели я выгляжу таким старым?”

Собрав оставшиеся силы в кулак, Иван Иванович преодолел последние три пролета. Выйдя на площадку девятого этажа, он обнаружил под люком соседа, который с деловым видом осматривал выход на крышу.

— О! Иваныч. Привет.

— Привет, Николай. А что это ты делаешь?

— Да вот смотрю, как замок повесить. А то весь вечер какие-то уроды на крышу лазали — люком бахали. Дважды детей будили. Жена сказала запереть. А то мало ли…

— А, ясно.

— Иваныч, а ты чего поднялся-то?

— Да так. Ничего. Врачи говорят для сердца хорошо.

— А-а. Не поздновато ли?

— А который час?

— Час ночи уже. Начало второго.

Иван Ивнович не ответил. Ему нужно было на крышу. Спускаться вниз теперь, когда и записка написана, и преодолена сотня ступеней не было ни смысла, ни сил. Он поднялся на площадку и, развернувшись спиной к соседу, сел на холодный бетон.

— Иваныч, с тобой всё нормально? Сердце?

— Нет. Всё хорошо. Сейчас посижу чуток и пойду вниз. Одышка.

— Ну, сиди. Если вдруг чего нужно — скажи. Воды там или валидолу.

— Спасибо. Ничего не нужно. Я посижу и спущусь. Силы не рассчитал…

— Ну, давай. А я сейчас замок поищу. У меня где-то был. Достали за ночь. Кому бы понадобилось туда лазить?

— Наркоманы… — сипло ответил Иван Иванович.

Но сосед, уже не слыша его, скрылся в квартире, тихонько прикрыв за собой дверь.

“Пора!” — сам себе скомандовал Иван Иванович и быстро вскарабкался по ступеням. Стараясь не шуметь, он аккуратно приоткрыл крышку люка. В лицо подул сырой, неприятно прохладный ветерок.

Уличное освещение теперь горело полностью, озаряя широкий проспект, по свободному дорожному полотну которого, неслись ночные гонщики, рёвом моторов внося диссонанс в спокойную сонную жизнь. Создаваемый ими шум не сливался в единый фон, а как бы выступая соло, быстро нарастая приближался откуда-то издалека, после чего так же быстро угасал, унося своего водителя вдаль, оставляя наблюдателю только красные габаритные огни, которые, впрочем, через несколько секунд терялись за поворотом. Свет фонарей расплывался желтым светом в опустившейся дымке. Небо затянуло тучами.

Иван Иванович стоял на краю крыши возле погнутой ограды. Холодный воздух, пропитывая одежду сыростью, пробирал до костей. Бухгалтер, всю жизнь проведший между тёплой уютной квартирой и не менее тёплым, хотя и не таким уютным офисом, с интересом рассматривал две тёмные фигуры внизу, которые обнявшись стояли под фонарём. В памяти всплыли те дни, когда они с Машей, еще не будучи женатыми, подолгу стояли вечером возле парадной, о чем-то тихо разговаривая, нежно обнимаясь. И воспоминания эти были так милы ему, так дороги, что внезапно жизнь показалась не такой уж плохой, а Кутепкина — не более, чем временным недоразумением, которое легко можно преодолеть. Срочно захотелось вернуться домой, залезть под тёплое одеяло и, дождавшись возвращения жены с вечерней смены, обнять её, сказать шепотом что-то нежное, ласковое, чтобы никто кроме неё не услышал. Поцеловать её руку и, крепко-крепко прижав, долго-долго не отпускать.
Резкий поток ветра опять подтолкнул Ивана Ивановича. Он второй раз за вечер пошатнулся в сторону пропасти, но тут же решительно развернулся и широким шагом направился к выходу на крышу. Иван Иванович шёл домой!
Подойдя к люку, уверенным движением Иван Иванович рванул крышку. Та приподнялась на пол сантиметра и, выскользнув из руки, почти неслышно ударила по раме. Он еще раз попытался открыть её. Но эффект был тот же: сосед успел повесить замок.

Иван Иванович точно знал, что выход на крышу один. И теперь он заперт. Однако оставалась еще пожарная лестница. Конечно, внизу она заканчивалась на уровне второго этажа. Но если свесится с неё на руках, то прыгать будет не так уж и высоко.

Отыскав лестницу и оценив её состояние, Иван Иванович развернулся лицом к перекладинам, встал на колени, и сделал первый шаг. Ступени были влажные, но достаточно прочные и надежные. Он решительно спустил с крыши вторую ногу. Спустившись на три ступени, он почувствовал тот азарт, который испытывал в молодости, когда по почти такой же лестнице лез к окну Машеньки. Воспоминания эти придали ему смелости и сил. Грудь наполнилась свежим, холодным воздухом. Теперь он мог преодолеть любую преграду, выдержать любое испытание.

Шаг вниз. Ещё один. Ещё! Ещё! Отлично! Здорово! Дальше! Шаг за шагом! Бодро! Уверенно! Раз! Два! Раз! Два! Но тут нога, не удержавшись на скользкой ступени, сорвалась, тело резко рвануло вниз, руки не выдержали и крыша девятиэтажки стала быстро удаляться от Ивана Ивановича.

— Ванюша, я дома! — крикнула Машенька, закрывая входную дверь. — Ты не спишь?

В квартире стояла гробовая тишина. Машенька заглянула в спальню. Кровать была застелена.

— Ваня. Ты дома? — с удивлением позвала она мужа еще раз.

Но Вани дома не было. Это было странно. Он всегда ждал её возвращения со смены. Всегда наливал ей чай и готовил бутерброды, чтобы она перекусила. Даже несмотря на то, что ему самому утром нужно было рано вставать, он всё равно ждал её.

Мельком заглянув на кухню и в ванную, она вошла в кабинет. Посреди стола, аккуратно сложенная пополам, в свете лампы лежала записка. Предчувствуя беду, Машенька остановилась и несколько минут не решалась не то, чтобы прочитать, но даже взять в руки клетчатый лист бумаги. А когда всё же нашла в себе силы, то долго не могла понять того, что же на нём было написано. Слова бегали по листу, путались, обменивались буквами и целыми слогами, прыгали со строки на строку, не желая быть прочитанными.

Она уже с десяток раз перечитала записку. И всё равно, дойдя до конца, возвращалась в начало, пытаясь найти какой-то другой смысл, другое значение. Наверняка Ваня хотел сказать что-то другое. Что-то такое, чего она не может понять в силу своей усталости, позднего часа, отвратительной промозглой погоды. Но что именно — она понять не могла. Перед ней на белом листе был какой-то бред, какая-то мерзейшая шутка, какое-то непонятное, необъяснимое, гадкое словоблудие. Она не понимала написанного с такой силой, с которой не хотела, не могла в него верить.

В дверь позвонили. Машенька только сейчас поняла, что сидит на полу, оперевшись о дверцу шкафа. Она встала и подошла к дверям.

— Кто там?

— Мария Семеновна, это Артем. Участковый.

Она открыла дверь. На пороге действительно стоял Артем — местный участковый.

— Артем? В такой час? — растерянно сказала она. — Сколько сейчас времени?

— Мария Семеновна, — запинаясь начал он, — тут такое дело… Ваш муж…

— Сколько времени, Артем? — настойчиво, но как-то отрешенно повторила она вопрос.

— Времени? Да… да… Сейчас… Половина третьего.

— Половина?

— Да.

“Половина третьего!” — молнией пронеслось в голове. Внезапно смысл записки, словно попав в луч прожектора, стал абсолютно ясен. Буквы и слоги встали на свои места, образовав ровный строй. Слова не только приобрели смысл, но и в голове Марии Семеновны зазвучали голосом мужа.

Она выронила лист и медленно осела на пол. Грудь сдавило. Последнее, что она услышала, был голос участкового:

— Мария Семеновна, что с Вами? Вам плохо?

6 декабря 2016, Одесса