Сын

В один из осенних дней, когда погода в Одессе стоит еще по-летнему тёплая, но солнце уже не такое жаркое, я возвращался с работы пешком. Было поздно, но улицы еще были светлы, а на небе собирались дождевые тучи, которые, впрочем, не остановили меня от вечерней прогулки.

Примерно на полпути погода совершенно испортилась, и стал накрапывать мелкий осенний дождик. Он быстро усиливался, лишая надежды добежать домой сухим и заставляя искать убежище. Чтобы не промокнуть окончательно, я зашёл в ближайшую пиццерию. Ресторан оказался практически пуст и только на веранде, обнявшись, сидела влюбленная парочка.

Заняв место в дальнем углу зала, позвал официанта. Внимательно изучив меню, заказал чай с лимоном и десерт. Официантка, молодая, не очень симпатичная, но весьма услужливая девушка, скороговоркой повторила мой заказ, забрала меню и пообещала в течение пяти минут всё подать.

На стене работал телевизор, транслируя футбольный матч. Бармен за стойкой, приняв заказ, засуетился. Молодой человек, сидевший с девушкой на веранде, поднял руку, показывая, чтобы ему принесли счет. Обычный вечер в обычной пиццерии. И он бы остался таким, если бы я не почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Обернулся. К моему удивлению за столиком, расположенном через проход от меня, сидел седой мужчина. Мы встретились взглядом. Я коротко кивнул. Мужчина ответил и быстро отвёл глаза.

Телефон в кармане зажужжал, сигнализируя о новом сообщении. Я начал писать ответ, когда мужчина подошёл к моему столику и очень деликатно, извиняясь, спросил:

— Я прошу прощения, Вы кого-то ждёте?
— Что, простите?
— Вы ведь никого не ждёте? Если Вы не против, могу я к Вам пересесть?

Вопрос был очень странный, но отказывать было неудобно.

— Да нет. Присаживайтесь.
— Спасибо. Вы простите, если Вам это доставляет неудобства, то я…
— Присаживайтесь. Вы что-то хотели?
— Да. Сейчас. Простите.

Он быстро взял со своего столика бокал и уселся напротив меня.
Плохо выбритое лицо, растрепанные белые волосы, несвежий воротник рубахи, торчащий из-под кашлатого свитера, выдавали в нем человека одинокого и, по всей видимости, несчастного.

— Вы очень похожи.
— На кого же?
— На моего сына. Сколько Вам лет?

Я замешкался. Сообщать свои данные незнакомому человеку в пиццерии… Зачем ему это нужно?

— Лет двадцать пять? Ведь верно? — спросил он, не дожидаясь ответа.
— Нет, немного больше. Тридцать один.
— Да? А выглядите значительно моложе.
— Спасибо. Простите, у Вас ко мне какое-то дело?
— Нет. Никакого дела. Да и какое может быть у меня к Вам дело, если мы даже не знакомы. Ах! Простите! Я забыл представиться. Павел Андреевич. Возможно, Вы знаете мой книжный магазинчик. Здесь за углом. В полуподвальном помещении.

— Букин?
— Да. Это он. А Вас как зовут?
— Алексей.
— Очень приятно.

Официантка принесла мой заказ.

— Девушка, будьте любезны, еще бокал принесите, пожалуйста, — попросил он, допивая последний глоток.

Она кивнула и быстро ушла.

— Павел Андреевич, так что Вас привело за мой столик?
— Сам не знаю. Я обычно не подсаживаюсь к незнакомым людям. Да и вообще, я человек робкий. Просто Вы очень похожи на моего Сашу. Такой же высокий, с темными глазами. Только он значительно более худой. Нет, Вы не подумайте. Я не имею в виду, что Вы излишне полны. Ни в коем случае! Вы-то как раз нормальный. Это он болезненно тощ.

Павел Андреевич замолчал. Задумался.

— Он болеет? Вам помощь нужна? Деньги? — бестактно прямо спросил я.
— Что? Деньги? Нет! Боже упаси! Вы меня неверно поняли. Мне от Вас ничего не нужно. Разве что только компания на полчаса. Если Вам это не сложно, конечно.
— Мне не сложно. — улыбнулся я. — Только меня дома ждут. Так что я здесь ненадолго.
— Жена? Ну да! Конечно. Что за вопрос. Тридцать один год. И детки есть?
— Да, сын.
— Вот видите. Как и у меня…
— В смысле, внук?
— Нет, внуков у меня нет. У меня только Саша. Сын. Единственный. Ему сейчас двадцать три…

Он опять замолчал. Официантка принесла бокал вина. Отпил, посмотрел на меня, губы его сжались, подбородок задрожал, глаза наполнились слезами и он продолжил:

— Последнее время я ловлю себя на мыслях о его смерти.
— Что, простите?
— Я хочу, чтобы он умер, — как-то излишне просто и обыденно, совершенно не так, как должно говорить подобные слова, произнес он.
— Ваш единственный сын? Вы в своём уме?
— Да. Мой единственный сын. Я мечтаю об этом. Нет, Вы не подумайте! Я не убийца! И я очень сильно люблю его. Он мой единственный ребёнок. Мой наследник. Но то, что с ним происходит… Простите…

Он сделал еще один крупный глоток.

— Я понимаю, что шокировал Вас. Это действительно странно, чтобы не сказать “ненормально”, когда отец желает смерти своему ребёнку. За это желание я себя ненавижу! Но я не могу по другому! Понимаете? Столько сил вложено, столько пережито и единственный выход, который я сегодня вижу — это чтобы он умер. Лёг спать и умер. Чинно, мирно, спокойно во сне. Не от ножа, не от болезни, не страдая! Чтобы тихо, безболезненно, ничего не поняв, просто уснул и не проснулся.
— Павел Андреевич, Вы не то, что шокируете меня. Вы меня пугаете. Я не понимаю.
— Да что тут понимать? Жизнь прожита. А её единственный результат — Саша. И я — его отец — желаю ему смерти. Меня самого это пугает. Но я не могу иначе. Не получается у меня! Поначалу, когда впервые возникла эта мысль, я гнал её. Сам себя за неё сперва бранил, потом ненавидел, и даже наказывал. Но она возвращалась. Снова и снова. Пока я не смирился. А сегодня вдруг понял, что не просто смирился, но мечтаю об этом! Всем своим нутром, каждой клеточкой своего тела я этого желаю!

На дверях зазвенел колокольчик. В пиццерию вошли две девушки. Они весело смеялись, хотя и были полностью промокшие.

Павел Андреевич обернулся и посмотрел на них. Повернувшись опять ко мне, он продолжил:

— Мы с женой поженились поздно. Точнее, мне было уже за тридцать, а ей всего двадцать два. Любил её безумно. Молодая, красивая, чернобровая, черноглазая. А какая у неё была улыбка! Казалось в комнате становилось светлее, когда она улыбалась. А когда смеялась — невозможно было удержаться, чтобы не смеяться вместе с ней. Через год родился Сашенька. Красивый розовый карапуз. Помню, как вставал к нему по ночам. Кормил с бутылочки. Всё жену берёг, чтобы она высыпалась. Первые несколько месяцев на работу приходил сонный. Но потом привык.

Павел Андреевич говорил негромко, глядя куда-то сквозь меня. Глаза застыли на месте. Он вновь переживал то, о чём рассказывал.

— Первый шаг Сашка сделал на третий день после того, как ему исполнился годик. Неуверенный, нетвёрдый, осторожный. Он стоял возле своей кроватки, держась за неё ручонками, а я специально сел посреди комнаты так, чтобы ему не за что было ухватиться, и протянул руки, маня его. Он посмотрел на меня и, отпустив кроватку, сделал два маленьких шажка. Очутившись в моих объятиях, запищал и засмеялся. До сих пор помню этот момент так, будто это вчера было. А потом время понеслось. В два годика он уже говорил целыми фразами. В три — рассказывал связные истории. Конечно, не шедевры мировой литературы, но какие-то свои детские фантазии. Я нарадоваться не мог, какой умненький наследник у меня растёт. Всё думал, что учёным станет. И имя у него было как раз подходящее: Александр Павлович. Ведь как благородно звучит! Знаете, тогда профессора очень неплохо жили. Не то, что сейчас…

Он допил бокал и позвал официантку, жестом показывая “ещё один”.

— После детского сада мы отдали его в специализированную английскую школу. Сашка занимался хорошо. Отличником не был, но и троек домой не приносил. Всё было так замечательно! Жена — красавица. Сын — папина гордость. Я был так счастлив! Но однажды Марина сказала, что уходит к другому мужчине. Случилось это первого сентября, когда мы вернулись со школьной линейки. Для меня это был страшный удар. Я пытался уговорить ее остаться. Убеждал, доказывал. Потом умолял. Но всё было без толку. В конце недели она собрала вещи и уехала. Сашку с собой забрала. Оставшись один в пустой комнате, я хотел выброситься из окна. Но Бог уберёг. Заперевшись в своей комнате, выходил только по естественной нужде. Через месяц меня за прогулы уволили с работы. Через полгода закончились все сбережения. Нужно было где-то брать деньги и я стал выносить из дома книги. Мне в наследство досталась отцовская библиотека. Познакомился с букинистами, увлёкся делом. Втянулся. Стал покупать книги для перепродажи. Года через два, случайно, от общих знакомых узнал, что мужик, к которому она ушла, её бросил. Забыв обо всём, поехал к ней в Раздельную. Простите.

Он встал, подошёл к вешалке, и из кармана куртки достал пачку сигарет. Тут же к нашему столику подошла официантка и, извинившись, сказала, что здесь не курят.

— Спасибо. Я не буду курить. Не переживайте.

Вытянув из пачки сигарету и, пристально глядя на неё, стал крутить в пальцах.

— То, что я там увидел, повергло меня в ужас. В доме стоял неимоверный беспорядок. Повсюду грязь, немытые тарелки, пустые бутылки, между которыми шныряли мыши и тараканы. Марина была пьяна до такой степени, что не узнала меня. А через день, когда начала приходить в себя, не помнила, как я оказался у неё дома. Две недели я наводил порядок в доме и пытался вывести её из запоя. Сашка в это время был отдан сам себе. Он ходил в школу и где-то пропадал до позднего вечера. Мне удалось немного привести её в чувства. Конечно же она сильно изменилась. По всей видимости пила она все полтора года, что жила в доме матери. Лицо распухшее, отёчное. Характер изменился до неузнаваемости: стала грубой и раздражительной. Но иногда еще проскакивали искры той женщины, которую я любил. Где-то какой-то жест, где-то улыбка, где-то интонация. Я даже предложил ей вернуться. Но она отказалась. В Одессу я вернулся сам. Закрутился в делах и в следующий раз поехал к ним только тогда, когда позвонил Саша и сказал, что маму забрали в больницу, а он дома сам и кушать нечего. Бросив дела, помчался в Раздельную. Марину положили в больницу с диагнозом “белая горячка”. Я подал документы на опеку. Через месяц Марину выписали. Она приехала и забрала Сашку. Уезжая с матерью он рыдал. Вырываясь из её рук на весь двор кричал, что хочет остаться с папой. Со мной! А я — дурак! Тогда мне было стыдно, что он криками беспокоит соседей в столь поздний час. Ведь не отпусти его тогда — всё было бы по-другому. Но я отпустил. Никогда не прощу себе этого! А его крик… Ведь это был его крик о помощи! Понимаете? Он буквально кричал, чтобы я спас его. А мне было стыдно…

Павел Андреевич приставил ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Дыхание участилось. Горло сдавил спазм.

— Очень долгое время я колебался, нужно ли подавать в суд. Несколько лет. А когда всё же решился, было уже слишком поздно. Сашка связался не с той компанией и влез в какую-то историю с воровством мотоцикла, за которую чуть не загремел в спец-интернат. Когда забрал его из Раздельной, он уже курил и не прочь был выпить вина или портвейна. А ведь ему было только тринадцать лет. Здесь в Одессе устроил его в школу. Хотел нанять репетиторов, чтобы догнать программу. Но он неожиданно стал приносить из школы очень хорошие отметки. Я обрадовался и расслабился. Обман его вскрылся в конце второй четверти. Оказалось, что всё это время он в школу не ходил. А оценки рисовал себе сам. Не хотел учиться. Совсем не хотел.

Сделал паузу, чтобы восстановить дыхание.

— Павел Андреевич, а Вы не пробовали с ним поговорить?
— Ха! Как же! Не пробовал! Сотни раз! Только без толку всё было. Он слушал меня, кивал, соглашался, но делал по-своему. Обещал, что будет в школу ходить. Но в итоге нас из школы отчислили. Никакие мои связи не помогли. Он однажды заявился на уроки пьяный, обругал матом учителя и поставил фингал учителю физкультуры, который пытался его выдворить из школы. Фамилия тут же облетела весь город и больше никто его брать не хотел. Я не мог за ним следить. Мне нужно было работать. Пошли какие-то непонятные дружки. Он попался на грабеже. Еле-еле смог его откупить от тюрьмы. Но вместо благодарности он мне сказал, что хотел сесть, чтобы заработать в тюрьме воровской авторитет. Вот так.

Замолчал. Мы несколько минут сидели молча. Я допивал холодный чай. А он тупо глядел в свой бокал.

— Павел Андреевич, но ведь это еще не повод, чтобы желать смерти своему ребенку.
— Ах нет. Алексей, это еще не конец истории. Но я боюсь, что и без того сильно загрузил Вас своими проблемами. Вы уж простите. Нужно было кому-то выговориться.
— Да ничего страшного. Продолжайте. Всё равно дождь ещё некоторое время нас здесь продержит.
— Боюсь, что Вам это не очень интересно. Но, самое главное — не очень нужно. У Вас, наверняка, своих проблем хватает. А тут я…
— Это Вы ко мне подсели. Так что рассказывайте до конца.
— Хорошо. Спасибо.

Я кивнул и внимательно посмотрел на него. Он продолжил:

— Да, рассказывать, больше особо нечего. Я еще несколько раз пытался устроить его то в ПТУ, то в бурсу. Отовсюду его выгоняли. То за пьянство, то за драку, то за прогулы. Деньги на выпивку давал ему я, так как боялся, что он опять пойдет грабить прохожих. И был недалёк от истины. Наверное, действительно не нужно было его тогда откупать от тюрьмы. Может быть… Хотя, что я такое говорю? Когда стало совсем тяжко, силой положил его в психиатрическую больницу. Чтобы “подлечили”. После этого он перестал пить. По меньшей мере больше пьяным его не видел. И запаха не было. Однако, стал замечать, что из дома пропадают деньги. Поначалу думал, что у него появилась барышня и нужны средства на ухаживания и подарки. Но однажды застал его спящим на пороге возле квартиры. Втащив в дом, стал раздевать, чтобы уложить в постель. Когда обнажилась рука, я всё понял. Вот тогда-то впервые мне и пришла в голову эта мысль! Четыре года я водил сына по различным специалистам, платил за различные методики лечения, но всё без толку. Последний врач мне сказал, что до тех пор, пока он сам не захочет — вылечить его невозможно. А Сашка сам не хотел. Я как мог — старался следить за ним. Но только стоило мне отвлечься, как он выносил что-то из дома ради новой дозы. Моя квартира превратилась в руины. Вещи, которые мне были дороги, бесследно исчезли. Как я не прятал отцовские ордена, он всё равно их нашёл и вынес. А сегодня, возвращаясь домой, я увидел, как по улице несут мой холодильник. С него даже не сняли мои магнитики! Подошёл, поговорил с ребятами, вернул им деньги. Они всё поняли и даже помогли отнести холодильник назад. Теперь Вы понимаете?

Я еле заметно кивнул. Хотел что-то ответить, но что по сути я мог понимать в этих вопросах? Промолчал.

— Это ужасно — желать смерти своему чаду! Не должно у родителей быть таких мыслей! Конечно, могу желать смерти себе, чтобы не видеть больше этого кошмара. Но я хочу жить. Нормально, по-человечески! Вы скажете, что можно его выгнать. Но как же я его выгоню? Он ведь мой сын! Выгнать его — это всё равно, что подписать ему смертный приговор. Сколько он на улице проживет? Месяц? Два? Пока его не зарежут ради дозы? Нет! Так не будет! Я его не выгоню! Он будет жить со мной. Это мой крест. Но, Боже, как тяжело его нести! Как хочется, чтобы он просто уснул и не проснулся! Умер! Тихо. Во сне.

Старик замолчал. В лице его произошли еле заметные изменения. Оно стало безразличным. Пустым. Он сказал всё, что хотел.

Молча мы просидели еще минут десять. Дождь не утихал.

— Вы меня простите, что я вот так свои проблемы… на Вас… Я пойду.
— Куда ж Вы пойдете? Там дождь льёт.
— Мне недалеко. Еще раз простите.

Накинув куртку, он подошёл к официантке, что-то долго ей пояснял, потом расплатился, и, бряцнув колокольчиком на двери, вышел в дождь.

Шумными застольями и фейерверками отгремела зима. Оставляя за собой шлейф цветочного аромата, смешанного с запахами шоколада и ликёра, прошли весенние праздники. Наступил жаркий июль.

Я гулял возле детской площадки, наблюдая за своим сыном, который что-то строил в песочнице. На скамейках возле площадки сидели мамы и бабушки, обсуждая проблемы питания детей, невыносимую жару, температуру воды в море, забиты ли пляжи и прочие вопросы, о которых обычно говорят на лавочках.

— Павел Андреевич, добрый день! — громко крикнула одна из женщин.

Услышав знакомое имя, я обернулся. Мимо детской площадки, сгорбившись, опираясь на палочку, еле переставляя ноги, медленно шёл немощный старик. Лицо его было вытянуто, рот приоткрыт, щеки впалы и усеяны редкой неопрятной щетиной. Глубоко посаженные глаза смотрели прямо, как бы не видя окружающих. Он с трудом переставлял палочку и, опираясь на неё всем весом, делал шажок, не поднимая, но протягивая ногу по асфальту. Руки дрожали, одежда была грязная, штаны внизу обтрёпаны, а ботинки стоптаны. В свободной руке он держал кулёк с хлебом.

— Павел Андреевич! Добрый день! Вам помочь? — прокричала женщина, подходя к старику.

Он не отреагировал. И только когда она дотронулась до его руки, поднял непонимающий взгляд.

— А? — сипло спросил он.
— Вам помочь? — еще раз крикнула женщина.
— Нет. Не нужно. Спасибо, дорогая. Не нужно. Я сам. Сам.

Трясущейся рукой дотронулся до неё в знак благодарности, и зашаркал дальше в сторону Садовой, а женщина вернулась на своё место.

— Жаль старика. Такой мужчина был! А вот осенью квартира сгорела — так и сдал.
— Говорят, у него сын в пожаре погиб.
— Да, сынуля там был что надо! Наркоман! Всё из дома вынес. Мучил старика страшно. А потом с сигаретой уснул и сжег квартиру. Павел на самый конец пожара пришел в тот самый момент, когда обгоревший труп выносили. Как увидел это, так у него инфаркт и случился.
— Не инфаркт! Инсульт.
— Ну, может и инсульт. Он месяца два в больнице лежал. Вернулся уже худой, с палочкой. Но ещё ничего был — бодренький. Переживал сильно из-за сына. Всё себя винил. В квартире жить было невозможно. На ремонт денег тоже не было. Так он у себя в магазине устроился. А зима эта холоднючая была. Сильно простудился. В больницу опять попал. Я ему поесть носила. А как иначе? Жалко. Он ведь одинокий. Из-за болезни полностью оглох на одно ухо, да и на второе почти не слышит. Квартира так и стоит запертая. А он в подвале живет.
— Да-а. Судьба.
— А какой был мужчина! — мечтательно повторила женщина и разговор вернулся в обычное русло.