Предсмертная записка

Тихо перемещаясь по небосводу, солнце осторожно подкралось к горизонту. Голубое небо озарилось бордовым светом заката и последний луч, желая задержаться еще на секундочку, из последних сил уцепился за ровную линию, отделяющую небо от земли. Земной шар повернулся на полградуса и луч исчез, оставляя за собой только бледно-розовое зарево.

— Боже, какая красота! — вслух сказал Иван Иванович, стоя на краю крыши.
Упираясь животом в старую ржавую ограду, он восторженно смотрел вдаль, наслаждаясь закатной феерией. Ограда была слаба и каждый миг угрожала рухнуть.

Примерно в тридцати метрах под ногами Ивана Ивановича жизнь шла своим чередом. Мамы уводили с игровой площадки детей, оставляя ее во власти подростков; папы, вернувшись с работы, парковали автомобили, уничтожая колесами клумбы; старики доигрывали партию в домино, не замечая в пылу азарта, как из их уст вырываются скверные слова. Всё было обычно. Всё было как всегда.

— Иваныч! Здорова! — донесся снизу голос соседа. — Ты чего туды влез?

— Закат смотрю! — прокричал Иван Иванович.

— Чё?!

— Закат!

— Иваныч, не слышу!

— Иди домой!

— А?

Иван Иванович махнул рукой и пробурчал:

— Глухая Тетеря.

Небо стало совершенно серым. Люди внизу превратились в чёрные силуэты. Уличное освещение еще не включили и только перекрестки озарялись то зеленым, то красным цветом.

Иван Иванович стоял на краю крыши, сожалея о том, что виденный только что закат был последним в его жизни. Опостылевший, ненавистный мир внизу давил на него, требуя принять решение и сделать последний шаг. Эти люди, машины на газонах, кричащие под окнами дети — всё действовало на нервы, всё раздражало.

Но самым обидным было то, что на работе никто не ценил ни его способностей, ни двадцатипятилетнего бухгалтерского стажа. Месяц назад, после пышных проводов старого главбуха на заслуженную пенсию, Иван Иванович рассчитывал на эту должность и был уверен, что вполне заслуживает её по всем показателям: и стаж, и знание законодательной базы, и великолепная осведомленность в нюансах работы фирмы, и даже умение перемножать трехзначные числа в уме — всё было за него! Но руководство решило иначе и наняло человека со стороны.

Способность быстро и точно совершать простейшие математические операции с большими числами проявилась еще в школе. В то время, как одноклассники зубрили таблицу умножения до десяти, Ваня легко выучил квадраты чисел до ста. За квадратами пошли произведения первой сотни, потом второй, третьей. Это было настолько легко, что даже казалось забавным. И когда кто-то из одноклассников, стоя у доски, давал неверный ответ на простейшее “семью восемь”, у Вани рефлекторно сводило челюсть, надувались скулы, а лицо становилось красным.

Новый главный бухгалтер сразу не понравился Ивану Ивановичу. Это была высокая сухопарая женщина средних лет, в очках, с мерзкой, нелепой фамилией Кутепкина. Ходила она всегда держа осанку излишне ровно, не замечая никого вокруг. Входя в бухгалтерию утром, никогда не здоровалась первой, но всегда отвечала на приветствие высокомерным куцым кивком головы и процеженным сквозь зубы пренебрежительным “Драс-сьте”.
Кутепкина относилась к сотрудникам как к рабской силе, которую можно использовать как по прямому служебному назначению, так и для личных целей. Быстро выявив слабых, она продемонстрировала на них всю полноту доверенной ей власти, завалив несчастных самой скучной однообразной работой. Перераспределив обязанности таким образом, чтобы максимально освободить себя от любых хлопот, она поручила Ивану Ивановичу все задачи, которые обычно выполняет главный бухгалтер. По факту Иван Иванович стал главбухом, но по сути остался всего лишь подчиненным премерзейшей женщины на планете.

Но самое отвратительное было то, что Кутепкина наушничала директору, донося до него сплетни, слухи и всё то, о чём говорили сотрудники в курилке или на кухне. Некогда дружный, сплоченный коллектив, работа в котором доставляло удовольствие, превратился в сборище замкнутых, молчаливых и подозрительных одиночек. Это давило на Ивана Ивановича, заставляя ежедневно по восемь часов в день ощущать всю несправедливость устройства этого мира.

Теперь перед ним была черная бездна, глубина которой увеличилась с наступлением ночи в несколько раз. Оставалось сделать всего один шаг. Последний. Но что-то мешало Ивану Ивановичу, что-то не отпускало его. Где-то в глубинах подсознания был стопор — мысль, не дававшая ему шагнуть в пропасть. Она почти физически сковывала его движения, не давая переступить через ограду, удерживая, но не показываясь явно. Иван Иванович никак не мог её поймать, прочитать, осознать. Она убегала, играла с ним в прятки, скрываясь за другими мыслями, весело подмигивая выскальзывала из пальцев каждый раз, когда, казалось, была уже поймана.

“Что же я забыл? Что-то важное! Что же?” — думал Иван Иванович, хмуря брови. Глаза прищурились, нижняя челюсть слегка выдвинулась вперед, губы вытянулись в трубочку. Практически рефлекторно ладонью левой руки он обхватил плечо правой, пальцами которой почёсывал лоб, уперев большой палец в висок.

— Машенька! — вдруг с ужасом произнес он. — Машенька не поймет! Придет с вечерней, найдет меня внизу и не поймет, почему я это сделал! Решит, что из-за нее. Нужно ей объяснить! Записка! Нужно написать записку!

Оцепенение тут же прошло. Ноги Ивана Ивановича бодро, как бы обрадовавшись тому, что хозяин передумал прыгать и они еще немного могут побегать, понесли его в сторону выхода на крышу. Он ловко нырнул в квадратный проход и потянул за дверцу. Та громко хлопнула, чуть не стукнув бухгалтера с двадцатипятилетним стажем по макушке. Лифт был старый, работал шумно и к этому времени его уже отключили. Спускаться пришлось пешком. Влетев в свою квартиру, Иван Иванович быстро достал чистую тетрадь, из которой аккуратно, как способны делать только бухгалтера, вырвал листок в клеточку.

— Та-ак. Что написать? Ма-шень-ка.

Иван Иванович взял в руки карандаш и вывел имя жены на листе.

— Запятая. Что дальше?

Что писать дальше он не знал. Покрутив карандаш между большим и указательным пальцами, Иван Иванович нервно встал и подошел к окну. Глядя в никуда, он водил карандашом по воздуху, как дирижер, управляющий оркестром. Губы его шевелились и, наконец, быстро вернувшись за стол, он написал:

“Машенька, прости меня. Я больше так не могу. Жизнь не удалась. Прощай”.

Перечитав своё творение, он сложил лист пополам и положил на середину стола.

— Ну, теперь всё!

Подойдя к дверям, Иван Иванович обернулся и печально осмотрел комнату.

— Прощай, комната, — сказал он и, решительно хлопнув дверью, отправился на девятый этаж.

Подниматься — не спускаться. Возраст уже не тот, чтобы без одышки можно было добежать со второго на девятый. Собрав в себе остаток сил, Иван Иванович вскарабкался по стальной лестнице, ведущей на крышу, и открыл дверцу люка, которая перекинувшись через петли, с грохотом рухнула. Посидев минут пять возле открытого входа, он осторожно его закрыл и направился к краю.

“Ну, вот и всё. Теперь нужно только решиться сделать шаг. Всего один шаг. Шаг между миром ненавистным и миром неизвестным.”

Иван Иванович занёс правую ногу над пропастью.

— Машенька, прости меня! Прости, любимая! Я тебя очень люблю, но больше не…

Нога вернулась к своей левой сестре. В глазах самоубийцы промелькнул ужас.
“Любимая? Любимая! Конечно любимая! Я забыл написать в записке, что она любимая!”

Иван Иванович перелез через ограждение и вернулся к люку, крышка которого показалась ему значительно тяжелее, чем раньше. Слезая по вертикальной лестнице, он не удержал крышку и та снова громко ударила по основанию.

Пробежав семь этажей, Иван Иванович широкими шагами проскакал по комнате к записке.

— Так, Машенька, прости меня, я больше хм… хм… хм… — бубнил он под нос, перечитывая записку. — Не так! Нужно переписать!

Скомкав лист, Иван Иванович взял карандаш.

— Нужно написать, что я её очень люблю. Иначе подумает, что я из-за неё…

“Любимая, дорогая, золотая моя Машенька. Я очень виноват перед тобой. Прости, но я больше не могу жить. Прощай, любимая.”

Перечитав записку, Иван Иванович согнул её пополам и положил на середину стола. Пройдя к дверям, обернулся, печально осмотрел комнату, вздохнул и, осторожно прикрыв за собой дверь, вышел на лестничную клетку. Его глазам открылись сотни бетонных ступеней, ведущих вверх. От одной мысли о том, что их придется сейчас преодолеть, у Ивана Ивановича закружилась голова. Но нужно было идти. Прыгать с балкона своей квартиры было бессмысленно. А вот с крыши — результат был практически гарантирован!

Выбравшись по вертикальной лестнице на крышу, он снова громко хлопнул люком. На этот раз после вертикального марафона пришлось не сидеть, а отлёживаться минут десять. Над головой горели яркие звезды, из которых складывались созвездия. Но никаких созвездий, кроме “Большой” и “Малой” медведиц , Иван Иванович не знал. Быстро отыскав их на чёрном небосводе, он почти с любовью стал вглядываться в Полярную звезду. Сразу вспомнились рассказы про смелых моряков, которые ориентировались по этой звезде, определяя север. Вспомнил, как в детстве представлял себя отважным капитаном ледокола, застрявшего во льдах. И как подолгу сидел мечтая возле окна, глядя на эту самую звезду. Жизнь была так прекрасна, беззаботна, полна радостей и совершенно лишена зависти и жадности, с которыми в обилии пришлось столкнуться позже, уже будучи взрослым.

— Пора! — скомандовал он сам себе и не без труда поднялся.

Подойдя к самому краю крыши, он встал так, чтобы кончики ботинок висели над пропастью. Это щекотало нервы, заставляя балансировать, удерживая равновесие. Внезапный ветерок слегка подтолкнул его в спину. Иван Иванович пошатнулся, на мгновение потерял ориентацию, одна нога соскользнула вниз, дух перехватило, он инстинктивно схватился за гнилую ограду. Та потянулась в сторону бездны, но несмотря ни на что, выдержала. Иван Иванович рванул вперед и ничком упал на битумный настил крыши.

Руки тряслись, дыхание сбилось, мысли путались.

“Боже, боже! Чуть не упал! Надо же! Чуть не упал вниз!” — в панике думал Иван Иванович. Сделав несколько глубоких вдохов, он сел.

— Стоп! А чего ты, собственно говоря, испугался? — обратился он сам к себе. — Старый дурачина! Ты ради этого и пришёл сюда, чтобы упасть.

— Да нет же! Не упасть! Упасть — страшно! Я пришел, чтобы спрыгнуть!

— Спрыгнуть?

— Ну да! Спрыгнуть.

— А какая разница между тем, чтобы спрыгнуть и упасть?

— Какая разница?

— Ага!

— Ну, спрыгнуть — это когда сам принимаешь решение и прыгаешь. А упасть — это случайно. Я не хочу случайно совершить самоу… Ну… Ты сам понял.

— Дурачина ты! Разницы никакой нет! Иди и спрыгни, раз за этим пришел.

— Но Машенька…

— Ты ей записку написал! Мол, виноват и всё такое… Помнишь?

Снизу послышался звон стекол. Кто-то неосторожно, или намеренно с силой открыл балконную дверь.

— Сволочь, такая! Шляться он вздумал, в сорок пять лет! Паскуда! — донеслось из чьей-то квартиры. — Иди к своей Ва-лю-шеч-ке-су-чеч-ке!

Любопытство мгновенно овладело Иваном Ивановичем. Он подполз к краю крыши и посмотрел вниз. На балкон седьмого этажа вышла безобразно полная женщина в засаленном халате и волосами, накрученными на бигуди. Она вытащила из комнаты охапку вещей и с ненавистью швырнула с балкона. Рубашки и брюки, вальсируя, полетели вниз, укрывая собой припаркованные на клумбах автомобили, повисая на проводах и деревьях, принимая причудливые формы на асфальте.

— Видеть тебя больше не хочу! — кричала она. — Уходи! Мерзавец!

— Кися, ну прости.

“Кися? Ну ничего себе Кися! Где он видел кисю на сто двадцать килограммов?” — ехидно подумал Иван Иванович.

— Уходи! Кобелина! Не хочу! Не лезь!

— Зайчик, прости. Я виноват перед тобой. Но ничего не было. Честное слово. Просто позажимались и всё. Это ведь не считается.

“Зайчик? Да это не зайчик, — хихикал про себя Иван Иванович, — а зайцеслон какой-то!”

— Уходи!

— Прости дурака. Виноват…

Голоса стали удаляться. Иван Иванович, испытывая какое-то необычайное удовольствие от увиденной сцены, лежал на краю крыши, пытаясь услышать продолжение семейной драмы. Но слов уже было не разобрать. Зайко-кися с мужем переместились в другую комнату. Отдельные вопли ещё были слышны, но для получения удовольствия их уже было мало.

— Да, действительно дурак. — произнес Иван Иванович с насмешкой. — Сам признался, что виноват.

Последнее слово показалось ему каким-то до странности знакомым.

“Виноват? Виноват… Что в нем такого? Что?”

Он внезапно вскочил на ноги.

— Боже! Что я написал?! Машенька подумает, что я прыгнул из-за того, что изменил ей!

Иван Иванович стремглав бросился к люку. То-ли по неосторожности, то-ли уже по привычке, крышка люка вновь с грохотом захлопнулась. Семь этажей промелькнули, как один. Время возвращения жены с дежурства было уже близко. Нельзя было допустить, чтобы она прочитала такую записку!

Как метеор Иван Иванович пролетел через всю квартиру к письменному столу, схватил бумагу и, не перечитывая, разорвал на мелкие кусочки.
Достав из стола многострадальную, тетрадь, он выдернул из неё новый лист.

“Так. Дорогая… Нет. Черт!”

Скомкав лист, он нервно бросил его на пол. Тетрадь еще немного похудела.

“Любимая, дорогая Машенька. Я тебя очень люблю. Я тебе никогда не изменял. Нет! Зачем это? Не нужно!”

Очередной бумажный комок полетел на пол.

“Любимая, дорогая Машенька”, — как в горячечном бреду повторял Иван Иванович, — “Прости меня за всё. Жизнь не удалась. Я ухожу. Нет! Не то! Почему жизнь не удалась? Она может подумать, что это с ней жизнь моя не удалась. А это не так!”

Еще один испорченный лист. Тетрадь, с каким-то обреченным видом уже не сопротивлялась тому унижению и варварству, которому подвергал её человек.

— Стоп! — внезапно произнес Иван Иванович. — Нужно взять себя в руки и успокоиться.

Он подошел к окну, посмотрел на Полярную звезду, и, медленно выдыхая, сделал несколько глубоких вдохов. Прикрыв глаза, представил себе образ жены. Но не сегодняшний, а тот далёкий, когда они были ещё молоды. Вспомнил, как лежали они на песке возле моря и он, показывая ей “Большую медведицу”, учил, как нужно провести линию к Полярной звезде, чтобы линия эта указывала на север.

Окончательно успокоившись, Иван Иванович взял лист.

“Любимая Машенька. Ты мой самый дорогой и любимый человек на всём белом свете. Все эти годы я был очень счастлив рядом с тобой и мне не нужно было никакой иной отрады, как только чтобы мы были вместе. Но сегодня мне уже сорок девять, в жизни я ничего не достиг и не могу быть достойным супругом и человеком. Прости меня, но я решил уйти из этой жизни, в которой меня всё стало раздражать. Прости, дорогая. Я тебя очень сильно люблю, но не могу иначе. Твой Ваня.”

Перечитав записку и исправив несколько ошибок, Иван Иванович сам подивился тому, как всё хорошо написал. Он перегнул листок пополам и положил на середину стола. Выходя из комнаты не обернулся, а просто бережно прикрыл дверь.

Лестница, представшая перед ним, показалась каким-то адским изобретением. Собравшись с силами, он пошел наверх.

“Шестью восемь — сорок восемь. Шестнадцать в квадрате — двести пятьдесят шесть. Сто тридцать девять умножить на семьсот восемьдесят один — девять, три… это в уме… сто тысяч… так… сто восемь тысяч пятьсот пятьдесят девять” — тихо шептал он себе под нос, чтобы отвлечься от трудного подъема.
Но как он не старался не думать о ступеньках, на четвертом этаже одышка свалила его. Тяжело глотая воздух, он уселся на ступеньки. Впереди было еще пять этажей и приставная лестница.

“Статистика по суицидам во взрослом возрасте приходится на сорок пять — сорок девять лет. Мужчины совершают самоубийства чаще, чем женщины. Самоубийца — отвратительное слово! Есть ли у него синоним? Самоуничтожитель? Нет. Не то. Суицидёр? Суицидёрщик? Суицидатель? Нет. Это уже получается тот, кто оказывает услуги по суициду. Неужели нет синонима?”

С этими мыслями Иван Иванович тяжело поднялся и пошёл дальше. Следующий привал он сделал на седьмом этаже. Не успел он сесть, как дверь одной из квартир открылась и из неё вылетел мужчина лет сорока, сорока пяти. Вслед за ним вылетел его паспорт.

— И чтобы я тебя больше не видела! — раздался рыдающий голос.

— Ну, Кися… — взмолился мужчина.

Дверь хлопнула и изгнанный муж обратил внимание на Ивана Ивановича.

— Здоров, отец.

— Добрый вечер.

“Отец? Ему сорок пять. Мне — сорок девять. Почему отец?” — подумал Иван Иванович, но не успел он что-либо возразить, как незнакомец продолжил.

— О! Я тебя знаю! Ты со второго этажа! Да?

— Да, — равнодушно согласился Иван Иванович, которому не очень хотелось продолжать этот разговор.

— А чего тут сидишь? Или тебя тоже выгнали?

— Нет.

— А меня моя выгнала. Но ничего, завтра отойдет. Пойду пока у Вальки переночую. Она ко мне испытывает любовь. И шмотки нужно пособирать, пока бомжи не растащили.

— Удачи.

— Ну, пока, отец. Не сиди на ступеньках. Почки застудишь.

Неверный муж, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.

“Отец! Неужели я выгляжу таким старым?”

Собрав оставшиеся силы в кулак, Иван Иванович преодолел последние три пролета. Выйдя на площадку девятого этажа, он обнаружил под люком соседа, который с деловым видом осматривал выход на крышу.

— О! Иваныч. Привет.

— Привет, Николай. А что это ты делаешь?

— Да вот смотрю, как замок повесить. А то весь вечер какие-то уроды на крышу лазали — люком бахали. Дважды детей будили. Жена сказала запереть. А то мало ли…

— А, ясно.

— Иваныч, а ты чего поднялся-то?

— Да так. Ничего. Врачи говорят для сердца хорошо.

— А-а. Не поздновато ли?

— А который час?

— Час ночи уже. Начало второго.

Иван Ивнович не ответил. Ему нужно было на крышу. Спускаться вниз теперь, когда и записка написана, и преодолена сотня ступеней не было ни смысла, ни сил. Он поднялся на площадку и, развернувшись спиной к соседу, сел на холодный бетон.

— Иваныч, с тобой всё нормально? Сердце?

— Нет. Всё хорошо. Сейчас посижу чуток и пойду вниз. Одышка.

— Ну, сиди. Если вдруг чего нужно — скажи. Воды там или валидолу.

— Спасибо. Ничего не нужно. Я посижу и спущусь. Силы не рассчитал…

— Ну, давай. А я сейчас замок поищу. У меня где-то был. Достали за ночь. Кому бы понадобилось туда лазить?

— Наркоманы… — сипло ответил Иван Иванович.

Но сосед, уже не слыша его, скрылся в квартире, тихонько прикрыв за собой дверь.

“Пора!” — сам себе скомандовал Иван Иванович и быстро вскарабкался по ступеням. Стараясь не шуметь, он аккуратно приоткрыл крышку люка. В лицо подул сырой, неприятно прохладный ветерок.

Уличное освещение теперь горело полностью, озаряя широкий проспект, по свободному дорожному полотну которого, неслись ночные гонщики, рёвом моторов внося диссонанс в спокойную сонную жизнь. Создаваемый ими шум не сливался в единый фон, а как бы выступая соло, быстро нарастая приближался откуда-то издалека, после чего так же быстро угасал, унося своего водителя вдаль, оставляя наблюдателю только красные габаритные огни, которые, впрочем, через несколько секунд терялись за поворотом. Свет фонарей расплывался желтым светом в опустившейся дымке. Небо затянуло тучами.

Иван Иванович стоял на краю крыши возле погнутой ограды. Холодный воздух, пропитывая одежду сыростью, пробирал до костей. Бухгалтер, всю жизнь проведший между тёплой уютной квартирой и не менее тёплым, хотя и не таким уютным офисом, с интересом рассматривал две тёмные фигуры внизу, которые обнявшись стояли под фонарём. В памяти всплыли те дни, когда они с Машей, еще не будучи женатыми, подолгу стояли вечером возле парадной, о чем-то тихо разговаривая, нежно обнимаясь. И воспоминания эти были так милы ему, так дороги, что внезапно жизнь показалась не такой уж плохой, а Кутепкина — не более, чем временным недоразумением, которое легко можно преодолеть. Срочно захотелось вернуться домой, залезть под тёплое одеяло и, дождавшись возвращения жены с вечерней смены, обнять её, сказать шепотом что-то нежное, ласковое, чтобы никто кроме неё не услышал. Поцеловать её руку и, крепко-крепко прижав, долго-долго не отпускать.
Резкий поток ветра опять подтолкнул Ивана Ивановича. Он второй раз за вечер пошатнулся в сторону пропасти, но тут же решительно развернулся и широким шагом направился к выходу на крышу. Иван Иванович шёл домой!
Подойдя к люку, уверенным движением Иван Иванович рванул крышку. Та приподнялась на пол сантиметра и, выскользнув из руки, почти неслышно ударила по раме. Он еще раз попытался открыть её. Но эффект был тот же: сосед успел повесить замок.

Иван Иванович точно знал, что выход на крышу один. И теперь он заперт. Однако оставалась еще пожарная лестница. Конечно, внизу она заканчивалась на уровне второго этажа. Но если свесится с неё на руках, то прыгать будет не так уж и высоко.

Отыскав лестницу и оценив её состояние, Иван Иванович развернулся лицом к перекладинам, встал на колени, и сделал первый шаг. Ступени были влажные, но достаточно прочные и надежные. Он решительно спустил с крыши вторую ногу. Спустившись на три ступени, он почувствовал тот азарт, который испытывал в молодости, когда по почти такой же лестнице лез к окну Машеньки. Воспоминания эти придали ему смелости и сил. Грудь наполнилась свежим, холодным воздухом. Теперь он мог преодолеть любую преграду, выдержать любое испытание.

Шаг вниз. Ещё один. Ещё! Ещё! Отлично! Здорово! Дальше! Шаг за шагом! Бодро! Уверенно! Раз! Два! Раз! Два! Но тут нога, не удержавшись на скользкой ступени, сорвалась, тело резко рвануло вниз, руки не выдержали и крыша девятиэтажки стала быстро удаляться от Ивана Ивановича.

— Ванюша, я дома! — крикнула Машенька, закрывая входную дверь. — Ты не спишь?

В квартире стояла гробовая тишина. Машенька заглянула в спальню. Кровать была застелена.

— Ваня. Ты дома? — с удивлением позвала она мужа еще раз.

Но Вани дома не было. Это было странно. Он всегда ждал её возвращения со смены. Всегда наливал ей чай и готовил бутерброды, чтобы она перекусила. Даже несмотря на то, что ему самому утром нужно было рано вставать, он всё равно ждал её.

Мельком заглянув на кухню и в ванную, она вошла в кабинет. Посреди стола, аккуратно сложенная пополам, в свете лампы лежала записка. Предчувствуя беду, Машенька остановилась и несколько минут не решалась не то, чтобы прочитать, но даже взять в руки клетчатый лист бумаги. А когда всё же нашла в себе силы, то долго не могла понять того, что же на нём было написано. Слова бегали по листу, путались, обменивались буквами и целыми слогами, прыгали со строки на строку, не желая быть прочитанными.

Она уже с десяток раз перечитала записку. И всё равно, дойдя до конца, возвращалась в начало, пытаясь найти какой-то другой смысл, другое значение. Наверняка Ваня хотел сказать что-то другое. Что-то такое, чего она не может понять в силу своей усталости, позднего часа, отвратительной промозглой погоды. Но что именно — она понять не могла. Перед ней на белом листе был какой-то бред, какая-то мерзейшая шутка, какое-то непонятное, необъяснимое, гадкое словоблудие. Она не понимала написанного с такой силой, с которой не хотела, не могла в него верить.

В дверь позвонили. Машенька только сейчас поняла, что сидит на полу, оперевшись о дверцу шкафа. Она встала и подошла к дверям.

— Кто там?

— Мария Семеновна, это Артем. Участковый.

Она открыла дверь. На пороге действительно стоял Артем — местный участковый.

— Артем? В такой час? — растерянно сказала она. — Сколько сейчас времени?

— Мария Семеновна, — запинаясь начал он, — тут такое дело… Ваш муж…

— Сколько времени, Артем? — настойчиво, но как-то отрешенно повторила она вопрос.

— Времени? Да… да… Сейчас… Половина третьего.

— Половина?

— Да.

“Половина третьего!” — молнией пронеслось в голове. Внезапно смысл записки, словно попав в луч прожектора, стал абсолютно ясен. Буквы и слоги встали на свои места, образовав ровный строй. Слова не только приобрели смысл, но и в голове Марии Семеновны зазвучали голосом мужа.

Она выронила лист и медленно осела на пол. Грудь сдавило. Последнее, что она услышала, был голос участкового:

— Мария Семеновна, что с Вами? Вам плохо?

6 декабря 2016, Одесса

Сын

В один из осенних дней, когда погода в Одессе стоит еще по-летнему тёплая, но солнце уже не такое жаркое, я возвращался с работы пешком. Было поздно, но улицы еще были светлы, а на небе собирались дождевые тучи, которые, впрочем, не остановили меня от вечерней прогулки.

Примерно на полпути погода совершенно испортилась, и стал накрапывать мелкий осенний дождик. Он быстро усиливался, лишая надежды добежать домой сухим и заставляя искать убежище. Чтобы не промокнуть окончательно, я зашёл в ближайшую пиццерию. Ресторан оказался практически пуст и только на веранде, обнявшись, сидела влюбленная парочка.

Заняв место в дальнем углу зала, позвал официанта. Внимательно изучив меню, заказал чай с лимоном и десерт. Официантка, молодая, не очень симпатичная, но весьма услужливая девушка, скороговоркой повторила мой заказ, забрала меню и пообещала в течение пяти минут всё подать.

На стене работал телевизор, транслируя футбольный матч. Бармен за стойкой, приняв заказ, засуетился. Молодой человек, сидевший с девушкой на веранде, поднял руку, показывая, чтобы ему принесли счет. Обычный вечер в обычной пиццерии. И он бы остался таким, если бы я не почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Обернулся. К моему удивлению за столиком, расположенном через проход от меня, сидел седой мужчина. Мы встретились взглядом. Я коротко кивнул. Мужчина ответил и быстро отвёл глаза.

Телефон в кармане зажужжал, сигнализируя о новом сообщении. Я начал писать ответ, когда мужчина подошёл к моему столику и очень деликатно, извиняясь, спросил:

— Я прошу прощения, Вы кого-то ждёте?
— Что, простите?
— Вы ведь никого не ждёте? Если Вы не против, могу я к Вам пересесть?

Вопрос был очень странный, но отказывать было неудобно.

— Да нет. Присаживайтесь.
— Спасибо. Вы простите, если Вам это доставляет неудобства, то я…
— Присаживайтесь. Вы что-то хотели?
— Да. Сейчас. Простите.

Он быстро взял со своего столика бокал и уселся напротив меня.
Плохо выбритое лицо, растрепанные белые волосы, несвежий воротник рубахи, торчащий из-под кашлатого свитера, выдавали в нем человека одинокого и, по всей видимости, несчастного.

— Вы очень похожи.
— На кого же?
— На моего сына. Сколько Вам лет?

Я замешкался. Сообщать свои данные незнакомому человеку в пиццерии… Зачем ему это нужно?

— Лет двадцать пять? Ведь верно? — спросил он, не дожидаясь ответа.
— Нет, немного больше. Тридцать один.
— Да? А выглядите значительно моложе.
— Спасибо. Простите, у Вас ко мне какое-то дело?
— Нет. Никакого дела. Да и какое может быть у меня к Вам дело, если мы даже не знакомы. Ах! Простите! Я забыл представиться. Павел Андреевич. Возможно, Вы знаете мой книжный магазинчик. Здесь за углом. В полуподвальном помещении.

— Букин?
— Да. Это он. А Вас как зовут?
— Алексей.
— Очень приятно.

Официантка принесла мой заказ.

— Девушка, будьте любезны, еще бокал принесите, пожалуйста, — попросил он, допивая последний глоток.

Она кивнула и быстро ушла.

— Павел Андреевич, так что Вас привело за мой столик?
— Сам не знаю. Я обычно не подсаживаюсь к незнакомым людям. Да и вообще, я человек робкий. Просто Вы очень похожи на моего Сашу. Такой же высокий, с темными глазами. Только он значительно более худой. Нет, Вы не подумайте. Я не имею в виду, что Вы излишне полны. Ни в коем случае! Вы-то как раз нормальный. Это он болезненно тощ.

Павел Андреевич замолчал. Задумался.

— Он болеет? Вам помощь нужна? Деньги? — бестактно прямо спросил я.
— Что? Деньги? Нет! Боже упаси! Вы меня неверно поняли. Мне от Вас ничего не нужно. Разве что только компания на полчаса. Если Вам это не сложно, конечно.
— Мне не сложно. — улыбнулся я. — Только меня дома ждут. Так что я здесь ненадолго.
— Жена? Ну да! Конечно. Что за вопрос. Тридцать один год. И детки есть?
— Да, сын.
— Вот видите. Как и у меня…
— В смысле, внук?
— Нет, внуков у меня нет. У меня только Саша. Сын. Единственный. Ему сейчас двадцать три…

Он опять замолчал. Официантка принесла бокал вина. Отпил, посмотрел на меня, губы его сжались, подбородок задрожал, глаза наполнились слезами и он продолжил:

— Последнее время я ловлю себя на мыслях о его смерти.
— Что, простите?
— Я хочу, чтобы он умер, — как-то излишне просто и обыденно, совершенно не так, как должно говорить подобные слова, произнес он.
— Ваш единственный сын? Вы в своём уме?
— Да. Мой единственный сын. Я мечтаю об этом. Нет, Вы не подумайте! Я не убийца! И я очень сильно люблю его. Он мой единственный ребёнок. Мой наследник. Но то, что с ним происходит… Простите…

Он сделал еще один крупный глоток.

— Я понимаю, что шокировал Вас. Это действительно странно, чтобы не сказать “ненормально”, когда отец желает смерти своему ребёнку. За это желание я себя ненавижу! Но я не могу по другому! Понимаете? Столько сил вложено, столько пережито и единственный выход, который я сегодня вижу — это чтобы он умер. Лёг спать и умер. Чинно, мирно, спокойно во сне. Не от ножа, не от болезни, не страдая! Чтобы тихо, безболезненно, ничего не поняв, просто уснул и не проснулся.
— Павел Андреевич, Вы не то, что шокируете меня. Вы меня пугаете. Я не понимаю.
— Да что тут понимать? Жизнь прожита. А её единственный результат — Саша. И я — его отец — желаю ему смерти. Меня самого это пугает. Но я не могу иначе. Не получается у меня! Поначалу, когда впервые возникла эта мысль, я гнал её. Сам себя за неё сперва бранил, потом ненавидел, и даже наказывал. Но она возвращалась. Снова и снова. Пока я не смирился. А сегодня вдруг понял, что не просто смирился, но мечтаю об этом! Всем своим нутром, каждой клеточкой своего тела я этого желаю!

На дверях зазвенел колокольчик. В пиццерию вошли две девушки. Они весело смеялись, хотя и были полностью промокшие.

Павел Андреевич обернулся и посмотрел на них. Повернувшись опять ко мне, он продолжил:

— Мы с женой поженились поздно. Точнее, мне было уже за тридцать, а ей всего двадцать два. Любил её безумно. Молодая, красивая, чернобровая, черноглазая. А какая у неё была улыбка! Казалось в комнате становилось светлее, когда она улыбалась. А когда смеялась — невозможно было удержаться, чтобы не смеяться вместе с ней. Через год родился Сашенька. Красивый розовый карапуз. Помню, как вставал к нему по ночам. Кормил с бутылочки. Всё жену берёг, чтобы она высыпалась. Первые несколько месяцев на работу приходил сонный. Но потом привык.

Павел Андреевич говорил негромко, глядя куда-то сквозь меня. Глаза застыли на месте. Он вновь переживал то, о чём рассказывал.

— Первый шаг Сашка сделал на третий день после того, как ему исполнился годик. Неуверенный, нетвёрдый, осторожный. Он стоял возле своей кроватки, держась за неё ручонками, а я специально сел посреди комнаты так, чтобы ему не за что было ухватиться, и протянул руки, маня его. Он посмотрел на меня и, отпустив кроватку, сделал два маленьких шажка. Очутившись в моих объятиях, запищал и засмеялся. До сих пор помню этот момент так, будто это вчера было. А потом время понеслось. В два годика он уже говорил целыми фразами. В три — рассказывал связные истории. Конечно, не шедевры мировой литературы, но какие-то свои детские фантазии. Я нарадоваться не мог, какой умненький наследник у меня растёт. Всё думал, что учёным станет. И имя у него было как раз подходящее: Александр Павлович. Ведь как благородно звучит! Знаете, тогда профессора очень неплохо жили. Не то, что сейчас…

Он допил бокал и позвал официантку, жестом показывая “ещё один”.

— После детского сада мы отдали его в специализированную английскую школу. Сашка занимался хорошо. Отличником не был, но и троек домой не приносил. Всё было так замечательно! Жена — красавица. Сын — папина гордость. Я был так счастлив! Но однажды Марина сказала, что уходит к другому мужчине. Случилось это первого сентября, когда мы вернулись со школьной линейки. Для меня это был страшный удар. Я пытался уговорить ее остаться. Убеждал, доказывал. Потом умолял. Но всё было без толку. В конце недели она собрала вещи и уехала. Сашку с собой забрала. Оставшись один в пустой комнате, я хотел выброситься из окна. Но Бог уберёг. Заперевшись в своей комнате, выходил только по естественной нужде. Через месяц меня за прогулы уволили с работы. Через полгода закончились все сбережения. Нужно было где-то брать деньги и я стал выносить из дома книги. Мне в наследство досталась отцовская библиотека. Познакомился с букинистами, увлёкся делом. Втянулся. Стал покупать книги для перепродажи. Года через два, случайно, от общих знакомых узнал, что мужик, к которому она ушла, её бросил. Забыв обо всём, поехал к ней в Раздельную. Простите.

Он встал, подошёл к вешалке, и из кармана куртки достал пачку сигарет. Тут же к нашему столику подошла официантка и, извинившись, сказала, что здесь не курят.

— Спасибо. Я не буду курить. Не переживайте.

Вытянув из пачки сигарету и, пристально глядя на неё, стал крутить в пальцах.

— То, что я там увидел, повергло меня в ужас. В доме стоял неимоверный беспорядок. Повсюду грязь, немытые тарелки, пустые бутылки, между которыми шныряли мыши и тараканы. Марина была пьяна до такой степени, что не узнала меня. А через день, когда начала приходить в себя, не помнила, как я оказался у неё дома. Две недели я наводил порядок в доме и пытался вывести её из запоя. Сашка в это время был отдан сам себе. Он ходил в школу и где-то пропадал до позднего вечера. Мне удалось немного привести её в чувства. Конечно же она сильно изменилась. По всей видимости пила она все полтора года, что жила в доме матери. Лицо распухшее, отёчное. Характер изменился до неузнаваемости: стала грубой и раздражительной. Но иногда еще проскакивали искры той женщины, которую я любил. Где-то какой-то жест, где-то улыбка, где-то интонация. Я даже предложил ей вернуться. Но она отказалась. В Одессу я вернулся сам. Закрутился в делах и в следующий раз поехал к ним только тогда, когда позвонил Саша и сказал, что маму забрали в больницу, а он дома сам и кушать нечего. Бросив дела, помчался в Раздельную. Марину положили в больницу с диагнозом “белая горячка”. Я подал документы на опеку. Через месяц Марину выписали. Она приехала и забрала Сашку. Уезжая с матерью он рыдал. Вырываясь из её рук на весь двор кричал, что хочет остаться с папой. Со мной! А я — дурак! Тогда мне было стыдно, что он криками беспокоит соседей в столь поздний час. Ведь не отпусти его тогда — всё было бы по-другому. Но я отпустил. Никогда не прощу себе этого! А его крик… Ведь это был его крик о помощи! Понимаете? Он буквально кричал, чтобы я спас его. А мне было стыдно…

Павел Андреевич приставил ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Дыхание участилось. Горло сдавил спазм.

— Очень долгое время я колебался, нужно ли подавать в суд. Несколько лет. А когда всё же решился, было уже слишком поздно. Сашка связался не с той компанией и влез в какую-то историю с воровством мотоцикла, за которую чуть не загремел в спец-интернат. Когда забрал его из Раздельной, он уже курил и не прочь был выпить вина или портвейна. А ведь ему было только тринадцать лет. Здесь в Одессе устроил его в школу. Хотел нанять репетиторов, чтобы догнать программу. Но он неожиданно стал приносить из школы очень хорошие отметки. Я обрадовался и расслабился. Обман его вскрылся в конце второй четверти. Оказалось, что всё это время он в школу не ходил. А оценки рисовал себе сам. Не хотел учиться. Совсем не хотел.

Сделал паузу, чтобы восстановить дыхание.

— Павел Андреевич, а Вы не пробовали с ним поговорить?
— Ха! Как же! Не пробовал! Сотни раз! Только без толку всё было. Он слушал меня, кивал, соглашался, но делал по-своему. Обещал, что будет в школу ходить. Но в итоге нас из школы отчислили. Никакие мои связи не помогли. Он однажды заявился на уроки пьяный, обругал матом учителя и поставил фингал учителю физкультуры, который пытался его выдворить из школы. Фамилия тут же облетела весь город и больше никто его брать не хотел. Я не мог за ним следить. Мне нужно было работать. Пошли какие-то непонятные дружки. Он попался на грабеже. Еле-еле смог его откупить от тюрьмы. Но вместо благодарности он мне сказал, что хотел сесть, чтобы заработать в тюрьме воровской авторитет. Вот так.

Замолчал. Мы несколько минут сидели молча. Я допивал холодный чай. А он тупо глядел в свой бокал.

— Павел Андреевич, но ведь это еще не повод, чтобы желать смерти своему ребенку.
— Ах нет. Алексей, это еще не конец истории. Но я боюсь, что и без того сильно загрузил Вас своими проблемами. Вы уж простите. Нужно было кому-то выговориться.
— Да ничего страшного. Продолжайте. Всё равно дождь ещё некоторое время нас здесь продержит.
— Боюсь, что Вам это не очень интересно. Но, самое главное — не очень нужно. У Вас, наверняка, своих проблем хватает. А тут я…
— Это Вы ко мне подсели. Так что рассказывайте до конца.
— Хорошо. Спасибо.

Я кивнул и внимательно посмотрел на него. Он продолжил:

— Да, рассказывать, больше особо нечего. Я еще несколько раз пытался устроить его то в ПТУ, то в бурсу. Отовсюду его выгоняли. То за пьянство, то за драку, то за прогулы. Деньги на выпивку давал ему я, так как боялся, что он опять пойдет грабить прохожих. И был недалёк от истины. Наверное, действительно не нужно было его тогда откупать от тюрьмы. Может быть… Хотя, что я такое говорю? Когда стало совсем тяжко, силой положил его в психиатрическую больницу. Чтобы “подлечили”. После этого он перестал пить. По меньшей мере больше пьяным его не видел. И запаха не было. Однако, стал замечать, что из дома пропадают деньги. Поначалу думал, что у него появилась барышня и нужны средства на ухаживания и подарки. Но однажды застал его спящим на пороге возле квартиры. Втащив в дом, стал раздевать, чтобы уложить в постель. Когда обнажилась рука, я всё понял. Вот тогда-то впервые мне и пришла в голову эта мысль! Четыре года я водил сына по различным специалистам, платил за различные методики лечения, но всё без толку. Последний врач мне сказал, что до тех пор, пока он сам не захочет — вылечить его невозможно. А Сашка сам не хотел. Я как мог — старался следить за ним. Но только стоило мне отвлечься, как он выносил что-то из дома ради новой дозы. Моя квартира превратилась в руины. Вещи, которые мне были дороги, бесследно исчезли. Как я не прятал отцовские ордена, он всё равно их нашёл и вынес. А сегодня, возвращаясь домой, я увидел, как по улице несут мой холодильник. С него даже не сняли мои магнитики! Подошёл, поговорил с ребятами, вернул им деньги. Они всё поняли и даже помогли отнести холодильник назад. Теперь Вы понимаете?

Я еле заметно кивнул. Хотел что-то ответить, но что по сути я мог понимать в этих вопросах? Промолчал.

— Это ужасно — желать смерти своему чаду! Не должно у родителей быть таких мыслей! Конечно, могу желать смерти себе, чтобы не видеть больше этого кошмара. Но я хочу жить. Нормально, по-человечески! Вы скажете, что можно его выгнать. Но как же я его выгоню? Он ведь мой сын! Выгнать его — это всё равно, что подписать ему смертный приговор. Сколько он на улице проживет? Месяц? Два? Пока его не зарежут ради дозы? Нет! Так не будет! Я его не выгоню! Он будет жить со мной. Это мой крест. Но, Боже, как тяжело его нести! Как хочется, чтобы он просто уснул и не проснулся! Умер! Тихо. Во сне.

Старик замолчал. В лице его произошли еле заметные изменения. Оно стало безразличным. Пустым. Он сказал всё, что хотел.

Молча мы просидели еще минут десять. Дождь не утихал.

— Вы меня простите, что я вот так свои проблемы… на Вас… Я пойду.
— Куда ж Вы пойдете? Там дождь льёт.
— Мне недалеко. Еще раз простите.

Накинув куртку, он подошёл к официантке, что-то долго ей пояснял, потом расплатился, и, бряцнув колокольчиком на двери, вышел в дождь.

Шумными застольями и фейерверками отгремела зима. Оставляя за собой шлейф цветочного аромата, смешанного с запахами шоколада и ликёра, прошли весенние праздники. Наступил жаркий июль.

Я гулял возле детской площадки, наблюдая за своим сыном, который что-то строил в песочнице. На скамейках возле площадки сидели мамы и бабушки, обсуждая проблемы питания детей, невыносимую жару, температуру воды в море, забиты ли пляжи и прочие вопросы, о которых обычно говорят на лавочках.

— Павел Андреевич, добрый день! — громко крикнула одна из женщин.

Услышав знакомое имя, я обернулся. Мимо детской площадки, сгорбившись, опираясь на палочку, еле переставляя ноги, медленно шёл немощный старик. Лицо его было вытянуто, рот приоткрыт, щеки впалы и усеяны редкой неопрятной щетиной. Глубоко посаженные глаза смотрели прямо, как бы не видя окружающих. Он с трудом переставлял палочку и, опираясь на неё всем весом, делал шажок, не поднимая, но протягивая ногу по асфальту. Руки дрожали, одежда была грязная, штаны внизу обтрёпаны, а ботинки стоптаны. В свободной руке он держал кулёк с хлебом.

— Павел Андреевич! Добрый день! Вам помочь? — прокричала женщина, подходя к старику.

Он не отреагировал. И только когда она дотронулась до его руки, поднял непонимающий взгляд.

— А? — сипло спросил он.
— Вам помочь? — еще раз крикнула женщина.
— Нет. Не нужно. Спасибо, дорогая. Не нужно. Я сам. Сам.

Трясущейся рукой дотронулся до неё в знак благодарности, и зашаркал дальше в сторону Садовой, а женщина вернулась на своё место.

— Жаль старика. Такой мужчина был! А вот осенью квартира сгорела — так и сдал.
— Говорят, у него сын в пожаре погиб.
— Да, сынуля там был что надо! Наркоман! Всё из дома вынес. Мучил старика страшно. А потом с сигаретой уснул и сжег квартиру. Павел на самый конец пожара пришел в тот самый момент, когда обгоревший труп выносили. Как увидел это, так у него инфаркт и случился.
— Не инфаркт! Инсульт.
— Ну, может и инсульт. Он месяца два в больнице лежал. Вернулся уже худой, с палочкой. Но ещё ничего был — бодренький. Переживал сильно из-за сына. Всё себя винил. В квартире жить было невозможно. На ремонт денег тоже не было. Так он у себя в магазине устроился. А зима эта холоднючая была. Сильно простудился. В больницу опять попал. Я ему поесть носила. А как иначе? Жалко. Он ведь одинокий. Из-за болезни полностью оглох на одно ухо, да и на второе почти не слышит. Квартира так и стоит запертая. А он в подвале живет.
— Да-а. Судьба.
— А какой был мужчина! — мечтательно повторила женщина и разговор вернулся в обычное русло.