Гонки

Монако. Гоночная трасса блестела после прошедшего дождя. Машины выстраивались на старте, занимая места по жребию. Рёв моторов заглушал голоса. Время от времени низкий басистый рокот учащался, переходя в завывание – машины прочищали голосовые связки.

Раздался громкий гудок и обслуживающий персонал быстро покинул место старта. Светофор над трассой загорелся красным. Гонщики напряглись. Желтый. Двигатели подняли голоса. Зеленый. Десяток машин рванули вперед!

— Здесь прямой участок – гони.

Стрелка тахометра поползла вверх и машина быстро проскользнула сквозь впереди идущую пару.

— Отлично. Мы пятые. Впереди поворот.

Водитель сбавил скорость.

— Через двести метров еще один – обгонишь зеленого.

Вошли в поворот.

— Четвертые. Прямой участок – гони!

Медленно обогнали желтого и красного.

— Вторые. Остался только синий. Поворот. Сбавляй. Сбавляй! Чёрт!

Машину понесло и она ударила о заграждение.

— Разгоняйся! Прямой участок. Нужно его догнать.

Двигатель взревел и машина понеслась. Габариты синего медленно приближались.

— Плавный поворот – не сбавляй. За ним финишная прямая.

Двигатель работал на полную.

— Есть! Первые!

Впереди показалась клетчатая полоса финиша.

— Отлично! Два сорок! Идем на рекорд!

Внезапно экран погас. Гонщики оказались в темноте.

— Мишка, что это?

— Свет вырубили.

— Чёрт! На рекорд же шли!

— Ладно, я домой – уроки делать.

192

Мой старый двор – каменный, укрытый битыми кусками асфальта, с нерабочей водяной колонкой и где-то в подвале с призрачным входом в катакомбы, которого никто не видел, но о котором все знали и рассказывали несметное число историй.

Мой старый двор был акациевым в мае, когда огромная белая красавица, растущая возле гаражей, превращала твёрдое каменное покрытие в мягкий ароматный ковёр на радость детям и злобу дворникам.

Он был абрикосовым в июне от сочных оранжевых плодов, которые собирали с земли возле сараев, и, тайком от родителей, немытыми запихивали в рот. Потом разбивали камнем косточку, чтобы добыть горький орех.

Он был мидиевым в августе, когда отец брал отпуск, и отправляясь со мной на море, между прочим захватывал маску с трубкой. Мидии мы собирали на волнорезе, складывая на надувной матрас. Почистив и промыв, варили из них плов.

Он был душисто-виноградным (до головокружения) в сентябре. Проходя по двору, можно было вытянуть руку и сорвать несколько спелых ягод.

Он был особенным. И даже теперь, покалеченный, застроенный верандами, поделенный заборами, без абрикос и винограда, но еще со старой кривой акацией возле гаражей, он остается домом для моей семьи вот уже сто девяносто два года – точно по числу ступеней на Бульварной лестнице.