Одеса

— Вот ты говоришь: Одесса, Одесса… А что твоя Одесса сегодня? Булыжная мостовая на Пушкинской, оперный театр, полуразрушенная Молдованка и руины дома Русова. Вот всё, что осталось от твоей Одессы! Надпись на карте — и ту сейчас изуродовали, вычеркнув одну букву “с”.

Мой собеседник, глядя в чашку, нервно размешивает сахар.

— Cкажи: почему Одесса 200 лет была с двумя “с”, а теперь вдруг должна стать с одной? Кому эта сдвоенная “с” мешает? И кому это нужно, чтобы она теперь на всех языках писалась с одной? Ну, допустим, мы сегодня очутились в Украине. Допустим, что по правилам языка сдвоенная “с” не допускается. Но ведь в любых правилах есть исключения! Никогда за всё время своего существования “Одесса” не была “Одеса”. Так почему сегодня должна стать?

Отпивает чай, ставит чашку на стол, обнимая её ладонями.

— Кончилась твоя Одесса, Лёша! Кончилась! Уехала! В Германию, Израиль, Штаты. Разлетелась по миру. Как семена одуванчика. Дунул ветер перемен, она и разлетелась. Ты помнишь, песня такая была у Scorpions? Вот тот самый ветер подул и всё! Сдуло Одессу.

Греет руки о чашку. Молчит.

— Ну, хорошо, допустим Вы правы. Все уехали, увозя с собой “ту” Одессу. Но ведь на их место, в их квартиры поселились новые люди. Они что?

— Да ничего они. Люди, как люди. — отвечает тихо, почти с горечью в голосе. — В большинстве своём плохо образованные и дурно воспитанные. Хотя… Сегодня это тоже сплошь и рядом. Но дело не в этом! Ты говоришь: Одесса! Одесса — это не архитектура, не морвокзал и даже не Привоз. Одесса — это особые отношения между людьми, дворовые традиции и своеобразное воспитание. А где сегодня остались эти традиции? Где дворы, в которых соседи вместе выносят и накрывают столы, чтобы посидеть всем двором? Ведь сидели же раньше! И допоздна сидели. Куда это делось? Неужели вновь прибывшим это…

Задыхается, откашливается, крупными глотками отпивает горячий чай. Сделав паузу, продолжает:

— Я недавно зашел в свой старый двор на Базарной. Ты его помнишь! В нём всего 13 квартир. Встретился с соседкой из четвёртой. Пока говорили, мимо нас, не здороваясь, прошли какие-то люди. Спрашиваю: “Это новые соседи?” Она отвечает, что, вроде, да. Но как их зовут — не знает. Лёша, да когда такое было, чтобы мы не знали, как зовут в нашем дворе соседей? Мы знали не только наш двор, но и все соседние в квартале. По именам, фамилиям и прозвищам. Знали, кто где работает, кто чем болеет и даже кто с кем спит! А сегодня мы не знаем, кто живет в соседней квартире. И речь ведь не идет о новостроях. Там еще ладно — как оливки в банке живут — всех не запомнишь. Но хотя бы в моём дворе на 13 квартир можно знать всех? Это же всего 13 семей. Не тысяча триста! Не сто тридцать. А всего 13! Знаешь, что мне соседка еще сказала? Что из старых соседей всего 5 квартир осталось. А из новых она знает только двоих. И это в моём дворе, где всё как на ладони! Вот тебе и новые люди! А ты говоришь, в их квартиры… Да какая разница, в чьи они квартиры заселились, если они из этих квартир не выходят!

Говорит раздраженно, зло, повышая голос. Почти кричит. Нервничает.

— Кстати! За квартиры! Мы ведь до сих пор в старом дворе называем квартиры не по номерам, а по соседям, которые там жили. На четвертом этаже “квартира Стукачей”, на втором — “Фельдманов”, а на первом — “Райцыных”. И не важно, что у этих квартир уже дважды сменились владельцы. Не важно, что из квартиры “Райцыных” сделали магазин. Она по-прежнему “квартира Райцыных”. А всё почему? Да потому, что там жили люди! Нормальные, адекватные люди! А о новых соседях мы ничего не знаем! Не знаем потому, что новые соседи боятся или не хотят выйти во двор и поздороваться! Как пещерные люди! По норам попрятались и в каждом прохожем видят угрозу.

Замолчал. По лицу видно, что всё это ему неприятно. Волнуется. Переживает. Чтобы снизить напряжение, перевожу разговор в другое русло.

— Ладно, Бог с ними — с новыми соседями. Расскажите, как Вы к своим съездили?

— А? К своим? Да нормально съездил. Мюнхен посмотрел. Красивый город. Внуки по-русски совсем не говорят. Только “спасибо”, “дедушка” и “я тебя люблю”. Зять меня в Дахау свозил. Приехали. Я из окна машины посмотрел на бараки, вспомнил отца, татуировку на его руке, сердце защемило. Так и не смог заставить себя выйти. Постояли минут 10 и вернулись в город. Кстати, по поводу одесситов! Сел я в автобус, а как платить за проезд — не знаю. Мне один из пассажиров показал на аппарат, выдающий билетики. Закинул я в него несколько монет и он выдал талон. Смотрю, а компостера в автобусе нет. Думаю, доеду до конечной — водителя спрошу. Так и сделал. Подхожу, на ломанном немецком, как умею, спрашиваю: “Was solle ich machen?” И протягиваю билет. Он его берет, смотрит на меня и спрашивает: “Russisch oder Englisch?” Я обрадовался, говорю, мол, руссишь, руссишь! Он мне по-русски с хохмой отвечает: “Можете попробовать его перепродать”. Я рассмеялся. Но в его говоре уловил что-то наше, одесское. Разговорились. Оказалось — одессит. Уже 25 лет живет в Мюнхене, автобус водит. В Одессе жил на Слободке. Так что, Лёша, разъехалась твоя Одесса. Кончилась. А здесь остались только булыжник на Пушкинской, Оперный и Привоз. И всем этим остаткам дали новое название: “Одэса”. С одной “с”.

Мы ещё минут 30 пили чай, беседуя о разных пустяках. Когда он ушёл, в мою дверь постучал почтальон:

— Добрый день. Вам заказное. Распишитесь.

Приехала открытка, которую я приобрел на одном из аукционов две недели назад. На лицевой стороне — “Вид на море у малого Фонтана” начала XX века. На обороте — письмо корявым, неразборчивым почерком. Обычно на открытках слали поздравления с Пасхой, днем Ангела или Новым годом. Но это письмо отличалось. Я взял лупу, уселся поудобнее в кресле и стал его расшифровывать.

“Уже день живём в Одессе. Видели море, но в сырой день не особенно сильное впечатление произвело. Помещение нам отвели в гимназии хорошее. Пробудем ещё день и тронемся в Севастополь. Я влюбилась в Киев. А Одесса мне не понравилась. Только море её и скрашивает, а то сырая, каменная и пыльная.” (отправлено 10 июня 1917 года в Боровск Калужской губернии, Её Высокоблагородию Варваре Николаевне Самсоновой).

Закончив разбор письма, еще раз его перечитал. Больно кольнула фраза “Одесса мне не понравилась”.

— Надо же! Не понравилась! Значит Бунину с Аверченко и Твену с Драйзером понравилась, а ей — нет. Цаца какая!

С негодованием отшвырнул открытку на стол. Задумался. Вспомнил разговор. Булыжник. Оперный. Привоз. А ведь и вправду: сырая, каменная и пыльная. Но только теперь с одной буквой “с”.

Одесса, 3 октября 2016