Тишина

Тишина. Абсолютная, незыблемая, какая бывает лишь в полном вакууме, когда звуковые волны, не имея за что ухватиться, срываются и исчезают в пространстве. Полная, когда слышно биение собственного сердца, а движение крови по сосудам отдает в ушах звоном. Настораживающая, которой еще никогда не слышал, не ощущал.

— Динь-дон.

Врывается посторонний звук. Еле слышный, откуда-то издалека, но в то же время громовой, как удары молота по стальной поверхности наковальни. Странный, неизвестный он привлекает внимание, занимает место в самом центре сцены. Зрители, затаив дыхание, пытаются его разглядеть, еще раз услышать, но не могут. Звук прячется где-то там — в тишине.

Дыхание замедляется, голова медленно поворачивается в поисках источника. Но тщетно. Звука нет. Он исчез. Ушел. Растворился. Пространство вновь наполняется тишиной. Плечи опускаются. Ритм сердца возвращается к привычным шестидесяти ударам. Как вдруг опять:

— Динь-дон.

В вену кто-то впрыскивает адреналин. Голова резко поворачивается в сторону источника звука, в пол оборота, так, чтобы можно было видеть и одновременно слышать, откуда он приходит. Нет ли опасности? Не грядет ли что-то страшное, неизвестное?

В напряженном бездействии проходит минута, другая. Паника отступает, и разум начинает диктовать решения. Убаюкивает. Успокаивает: ”Никакой опасности. Всё хорошо. Всё тихо”.

— Динь-дон.

Адреналин мгновенно наполняет организм жгучим теплом. Не давая опомниться, тело рвется с места, готовясь то ли к бегству, то ли для нападения, и замирает в ожидании. Всего несколько секунд и любопытство побеждает. Идешь к двери. Останавливаешься. Слушаешь. Стоишь слегка наклонившись вперед и полностью повернув голову ухом к тому месту, откуда мог идти звук. Стараешься не дышать, чтобы не пропустить даже малейшую часть этого короткого, длиною всего в четверть секунды, музыкального произведения. И ожидание вознаграждается!

— Динь-дон, — повторяется вновь из ниоткуда.

Есть! Вот оно! Направление верное! Оттуда — снизу! Сбежав по ступенькам, бьешь по выключателю. Лампочка на секунду загорается и тут же лопается, осыпая салютом искр. Искры медленно, как при замедленной съемке, гаснут, прорезая тьму, оставляя еще на миг за собой след кометы, неизбежно повторяющий траекторию полёта.

Вновь тишина. Но теперь другая. Новая. Тишина в темноте. Она не такая, как днем или как при свете ламп. Нет. Это тишина, помноженная многократно сама на себя. Тишина в степени N. Когда ничего вокруг нет: ни звуков, ни предметов. Когда кажется, что невозможно сделать шаг ни вперед, ни назад. Когда страшно повернуться, чтобы не потерять направление, откуда пришел. Когда вокруг ничто.

Руки инстинктивно ищут стену. Ты беспомощно вертишь головой в поисках хоть каких-то ориентиров, таращишь в тишину глаза, надеясь увидеть пусть не свет, но хотя бы его отблеск. И в этот момент, когда странный звук тебя уже не интересует, когда всё твоё внимание направлено на поиски выхода, тишину, как стеклянную витрину, звонко разбивает:

— Динь-дон.

Он выдал себя! Ты точно знаешь, куда идти! Если оттуда исходит звук, значит там что-то есть. Идти! Нужно идти! Но как? В темноте? И… и опять в тишине.
На это никогда не обращаешь внимания, но стоит только звукам замолкнуть, как тишина наполняет мир вокруг тебя. Её присутствие ощущается на физическом, на тактильном уровне. Особенно теперь. В темноте. Малейшее изменение плотности воздуха, легчайший взмах крыльев бабочки, ресничка, упавшая на ладонь — всё ощущается в десять, двадцать, сто раз острее.

Делаешь нерешительный шаг. Маленький. Осторожный. Проверяя основание на прочность.Надежное? Раздается неприятный, мерзкий скрежещущий хруст остатков тонкого стекла лампочки. Морщишься. Сводит зубы.

Второй шаг. Почва прочная. Выдержит! Идти можно. Третий. Четвертый. Выставляешь руки вперед ладонями. Пятый — уже почти уверенный. Шестой. Перестаешь считать и просто идешь. Глаза почти не моргают, хотя теперь они совершенно бесполезны. Но закрыв их тут же теряешь ориентацию в пространстве, спотыкаешься, падаешь. Поднявшись, понимаешь, что потерял направление.

— Динь-дон, — раздается сбоку.

Разворачиваешься и бодро шагаешь на звук. Из осторожности — только выставленные вперед руки. Ты веришь основе под ногами. Знаешь, что она надежна, без ям и ловушек. Идешь уверенно, быстро, совершенно забыв, что по сути идешь на ощупь, не зная куда и для чего. Но идешь!

Иногда упираешься руками в стену. И тогда ждешь странный звук, который теперь стал ориентиром, незримым маяком. Он раздается и ты, развернувшись в нужном направлении, маршируешь к нему. Тебе нравится гул твоих шагов. Тебе нравится темнота, в которой ничего не видно. Тебе нравится этот звук, который периодически прилетает к тебе откуда-то оттуда — из неизвестности.

Ты его изучил и уже улавливаешь тонкие нотки его звучания. “Динь” — как удар бронзового колокольчика, начинается на резкое “д”, а затем, повышая тон, звонко поёт “и-н-н-н-нь”. И “дон” — низкое, почти гортанное, обрывающее высокие тона, заглушающее их. Оно тебе нравится. Ты им восхищаешься. Оно манит тебя.

И вновь стена. Ты стоишь в ожидании симфонии. Минуту. Две. Три. Но ничего не происходит. Тебя охватывает волнение. Через несколько минут появляются первые признаки паники. Разум перебирает варианты. Может не там свернул и ушёл слишком далеко? Надо вернуться. Но как? Единственный маяк исчез. Пропал. Закончился. Закончился? Этого не может быть! Не должно! Нет! Не мог закончится! Только не сейчас!

— Динь-дон.

Ты быстро определяешь направление и уже не идешь, не маршируешь, а бежишь! Изо всех сил бежишь. Звук можешь закончиться. Он уже на грани. Его долго не было. Нужно успеть!

Бежишь, не разбирая дороги, выставляя перед собой не ладони, а сжатые кулаки в оборонительной позиции боксёра во время боя. Бьешься о стены, падаешь, встаешь и, не дожидаясь нового сигнала, опять бежишь. Бежишь вслепую пока впереди не появится точка. Белая, светлая точка. Ты еще не понимаешь, далеко ли до нее и что она вообще такое. Но ты бежишь к ней зная, что это правильно. Изо всех сил рвёшься вперед, сбивая кулаки, обтёсывая колени, получая удары. Бежишь к свету.

Внезапно точка смещается куда-то вниз, и ты больно бьешься о преграду. Падаешь. Придя в себя, над головой видишь лучик света. Приподнимаешься, подносишь ладонь и внимательно рассматриваешь на ней световой оттиск, похожий на замочную скважину. Становишься на колени, чтобы подсмотреть, что в ней. Аккуратно подносишь лицо… Яркий свет больно бьет по глазам. Оседаешь и несколько секунд сидишь зажмурившись, чтобы избавиться от “световых зайчиков”.

Раз есть замочная скважина — значит есть и дверь! Обшариваешь поверхность вокруг щели. Находишь ручку, рвешь ее, дверь распахивается и яркий свет поглощает тебя.

Ты лежишь в своей кровати, щуришься от утренних лучей, которые пробиваются сквозь плохо задернутую штору. Слушаешь. С улицы доносится утренний рокот машин. Из парадной — завывающий гул лифта. За стеной соседка гремит кастрюлями. Сверху сыпется топот ног. И вдруг из кухни еле слышно:

— Динь-дон.

По коже пробегает холодок. Поднимаешься. Идешь. Осторожно осматриваешься. На первый взгляд всё в порядке. Всё как всегда. Только в кране прохудилась прокладка, а вечером было лень помыть посуду.

24 января 2017

Одеса

— Вот ты говоришь: Одесса, Одесса… А что твоя Одесса сегодня? Булыжная мостовая на Пушкинской, оперный театр, полуразрушенная Молдованка и руины дома Русова. Вот всё, что осталось от твоей Одессы! Надпись на карте — и ту сейчас изуродовали, вычеркнув одну букву “с”.

Мой собеседник, глядя в чашку, нервно размешивает сахар.

— Cкажи: почему Одесса 200 лет была с двумя “с”, а теперь вдруг должна стать с одной? Кому эта сдвоенная “с” мешает? И кому это нужно, чтобы она теперь на всех языках писалась с одной? Ну, допустим, мы сегодня очутились в Украине. Допустим, что по правилам языка сдвоенная “с” не допускается. Но ведь в любых правилах есть исключения! Никогда за всё время своего существования “Одесса” не была “Одеса”. Так почему сегодня должна стать?

Отпивает чай, ставит чашку на стол, обнимая её ладонями.

— Кончилась твоя Одесса, Лёша! Кончилась! Уехала! В Германию, Израиль, Штаты. Разлетелась по миру. Как семена одуванчика. Дунул ветер перемен, она и разлетелась. Ты помнишь, песня такая была у Scorpions? Вот тот самый ветер подул и всё! Сдуло Одессу.

Греет руки о чашку. Молчит.

— Ну, хорошо, допустим Вы правы. Все уехали, увозя с собой “ту” Одессу. Но ведь на их место, в их квартиры поселились новые люди. Они что?

— Да ничего они. Люди, как люди. — отвечает тихо, почти с горечью в голосе. — В большинстве своём плохо образованные и дурно воспитанные. Хотя… Сегодня это тоже сплошь и рядом. Но дело не в этом! Ты говоришь: Одесса! Одесса — это не архитектура, не морвокзал и даже не Привоз. Одесса — это особые отношения между людьми, дворовые традиции и своеобразное воспитание. А где сегодня остались эти традиции? Где дворы, в которых соседи вместе выносят и накрывают столы, чтобы посидеть всем двором? Ведь сидели же раньше! И допоздна сидели. Куда это делось? Неужели вновь прибывшим это…

Задыхается, откашливается, крупными глотками отпивает горячий чай. Сделав паузу, продолжает:

— Я недавно зашел в свой старый двор на Базарной. Ты его помнишь! В нём всего 13 квартир. Встретился с соседкой из четвёртой. Пока говорили, мимо нас, не здороваясь, прошли какие-то люди. Спрашиваю: “Это новые соседи?” Она отвечает, что, вроде, да. Но как их зовут — не знает. Лёша, да когда такое было, чтобы мы не знали, как зовут в нашем дворе соседей? Мы знали не только наш двор, но и все соседние в квартале. По именам, фамилиям и прозвищам. Знали, кто где работает, кто чем болеет и даже кто с кем спит! А сегодня мы не знаем, кто живет в соседней квартире. И речь ведь не идет о новостроях. Там еще ладно — как оливки в банке живут — всех не запомнишь. Но хотя бы в моём дворе на 13 квартир можно знать всех? Это же всего 13 семей. Не тысяча триста! Не сто тридцать. А всего 13! Знаешь, что мне соседка еще сказала? Что из старых соседей всего 5 квартир осталось. А из новых она знает только двоих. И это в моём дворе, где всё как на ладони! Вот тебе и новые люди! А ты говоришь, в их квартиры… Да какая разница, в чьи они квартиры заселились, если они из этих квартир не выходят!

Говорит раздраженно, зло, повышая голос. Почти кричит. Нервничает.

— Кстати! За квартиры! Мы ведь до сих пор в старом дворе называем квартиры не по номерам, а по соседям, которые там жили. На четвертом этаже “квартира Стукачей”, на втором — “Фельдманов”, а на первом — “Райцыных”. И не важно, что у этих квартир уже дважды сменились владельцы. Не важно, что из квартиры “Райцыных” сделали магазин. Она по-прежнему “квартира Райцыных”. А всё почему? Да потому, что там жили люди! Нормальные, адекватные люди! А о новых соседях мы ничего не знаем! Не знаем потому, что новые соседи боятся или не хотят выйти во двор и поздороваться! Как пещерные люди! По норам попрятались и в каждом прохожем видят угрозу.

Замолчал. По лицу видно, что всё это ему неприятно. Волнуется. Переживает. Чтобы снизить напряжение, перевожу разговор в другое русло.

— Ладно, Бог с ними — с новыми соседями. Расскажите, как Вы к своим съездили?

— А? К своим? Да нормально съездил. Мюнхен посмотрел. Красивый город. Внуки по-русски совсем не говорят. Только “спасибо”, “дедушка” и “я тебя люблю”. Зять меня в Дахау свозил. Приехали. Я из окна машины посмотрел на бараки, вспомнил отца, татуировку на его руке, сердце защемило. Так и не смог заставить себя выйти. Постояли минут 10 и вернулись в город. Кстати, по поводу одесситов! Сел я в автобус, а как платить за проезд — не знаю. Мне один из пассажиров показал на аппарат, выдающий билетики. Закинул я в него несколько монет и он выдал талон. Смотрю, а компостера в автобусе нет. Думаю, доеду до конечной — водителя спрошу. Так и сделал. Подхожу, на ломанном немецком, как умею, спрашиваю: “Was solle ich machen?” И протягиваю билет. Он его берет, смотрит на меня и спрашивает: “Russisch oder Englisch?” Я обрадовался, говорю, мол, руссишь, руссишь! Он мне по-русски с хохмой отвечает: “Можете попробовать его перепродать”. Я рассмеялся. Но в его говоре уловил что-то наше, одесское. Разговорились. Оказалось — одессит. Уже 25 лет живет в Мюнхене, автобус водит. В Одессе жил на Слободке. Так что, Лёша, разъехалась твоя Одесса. Кончилась. А здесь остались только булыжник на Пушкинской, Оперный и Привоз. И всем этим остаткам дали новое название: “Одэса”. С одной “с”.

Мы ещё минут 30 пили чай, беседуя о разных пустяках. Когда он ушёл, в мою дверь постучал почтальон:

— Добрый день. Вам заказное. Распишитесь.

Приехала открытка, которую я приобрел на одном из аукционов две недели назад. На лицевой стороне — “Вид на море у малого Фонтана” начала XX века. На обороте — письмо корявым, неразборчивым почерком. Обычно на открытках слали поздравления с Пасхой, днем Ангела или Новым годом. Но это письмо отличалось. Я взял лупу, уселся поудобнее в кресле и стал его расшифровывать.

“Уже день живём в Одессе. Видели море, но в сырой день не особенно сильное впечатление произвело. Помещение нам отвели в гимназии хорошее. Пробудем ещё день и тронемся в Севастополь. Я влюбилась в Киев. А Одесса мне не понравилась. Только море её и скрашивает, а то сырая, каменная и пыльная.” (отправлено 10 июня 1917 года в Боровск Калужской губернии, Её Высокоблагородию Варваре Николаевне Самсоновой).

Закончив разбор письма, еще раз его перечитал. Больно кольнула фраза “Одесса мне не понравилась”.

— Надо же! Не понравилась! Значит Бунину с Аверченко и Твену с Драйзером понравилась, а ей — нет. Цаца какая!

С негодованием отшвырнул открытку на стол. Задумался. Вспомнил разговор. Булыжник. Оперный. Привоз. А ведь и вправду: сырая, каменная и пыльная. Но только теперь с одной буквой “с”.

Одесса, 3 октября 2016

Мне никогда ничего не чешется

Мне никогда, ничего не чешется. Не знаю, как так получилось и как так устроен мой организм, но никогда ничего мне не хотелось почесать.

Уж и не знаю, проклятие это или дар. Ведь об этом так много сказано и написано, что при мысли о чесотке у меня к горлу подкатывает комок горькой обиды!

Впервые о том, что что-то может чесаться я узнал лет в двенадцать, когда мне в руки попала книжка Козьмы Пруткова. Среди прочих бессмертных афоризмов и мудрых высказываний, было и такое: “Три вещи единожды начав, трудно окончить: вкушать хорошую пищу, слушать рассказ друга, вернувшегося из дальнего путешествия и чесать, где чешется.”

Первые два процесса я понял без особого труда. Но вот с последним возникла проблема. Почему трудно прекратить чесаться? Несколько дней не находил себе места, всё размышляя об этом. Ради эксперимента даже пытался чесать левую руку правой, и правую — левой. Увидев в кино, как великий Чарли Чаплин почесывает одной ногой другую, я стал повторять это движение за ним. Неделю тренировался и отточил практически до мастерства. Но удовольствия так и не получил! Всё, что мне хотелось — это немедленно прекратить чесаться, так как от этого на моей коже оставались красные следы раздражения. А ногу я вообще растер до волдырей, которые покрылись темной корочкой и несколько недель заживали.

Чуть позже, уже в институте, я узнал, что правая рука чешется к встрече, а левая — к деньгам. Друзей у меня было много, поэтому правая рука меня не интересовала — мы и без неё постоянно встречались. А вот с левой была настоящая беда! У моих приятелей ладонь левой руки периодически чесалась и через некоторое время мы дружно шли в “Лунный свет” (бар на Пастера рядом с университетом) пить пиво за счет того, у кого недавно чесалось в нужном месте. Явно прослеживалась взаимосвязь между зудом и деньгами.

Деньги в то время мне были очень нужны. Но левая рука никак не чесалась! Она себе мирно жила, не доставляя мне никаких хлопот. Я её и просил, и уговаривал. Даже угрожал ей. Но всё без толку! Дурацкая левая рука никак не хотела чесаться.

Тогда я решил прибегнуть к крайним мерам! Я пошёл в научную библиотеку Университета. Изучив мой студенческий механико-математического факультета, библиотекарь сильно удивилась, когда я запросил книгу “Кожные и венерические заболевания” (автора не помню). Она вопросительно и строго посмотрела на меня поверх очков. Я стойко выдержал этот взгляд и даже в ответ вопросительно поднял левую бровь. Мол, что-то не то попросил? Книга мне была выдана.

Я изучал её с таким рвением, будто от этой книги зависит вся моя дальнейшая судьба! Жить или не жить! Быть или не быть! В моей голове осели знания о различных кожных недугах и причинах их возникновения. Вы когда-нибудь видели симптомы и последствия кожных болезней? Так вот, книга была богато иллюстрирована цветными фотографиями, которые навсегда останутся в моём сознании жутким кошмаром.

Но потраченное время не прошло даром. Я узнал, что рука (как и любая другая часть тела) может чесаться не только от болезни, но и от различных раздражителей, попавших на кожу. Первое, что мне тогда пришло в голову — это стекловата! Забравшись на чердак, я достал довольно приличный кусок этого драгоценнейшего материала через щели в досках. Внимательно изучил его и аккуратно обтёр левую руку стекловатой так, как обычно медсёстры обрабатывают открытую рану антисептиком (как это делать я недавно узнал в библиотеке). Прислушался. Никаких незнакомых ощущений не последовало. Смелость, подобно аппетиту, приходит к человеку в процессе действия. Убедившись в том, что стекловата не наносит мне вреда, я стал мять свою добычу левой рукой. Сперва аккуратно, после каждого сгибания пальцев, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом более интенсивно, крепко сжимая вату в кулаке. И наконец, не видя ответной реакции — неистово и зло. Стекловата не работала. Тогда я взял её в правую руку и попробовал мять ею. Безрезультатно. Зажав вату между ладонями, я скатал из неё катышек и отшвырнул прочь! Расстроившись и порядком разозлившись, стал спускаться с чердака. Как вдруг в руках (сразу в обеих) стали происходить какие-то процессы! Ну, думаю, вот оно! Наконец-то! Ура! Я победил!

То, что было дальше мне рассказывать не хочется. Не то, чтобы стекловата не сработала. Наоборот! Она сработала и даже очень хорошо! Но руки не чесались. Они горели! Я бросился к ближайшему источнику воды. Им оказался кран, стоявший у нас посреди двора. Сунув руки под холодную струю, я испытал такое удовольствие, которого не испытывал даже Гумберт Гумберт, прижимаясь к Лолите.

После этого случая я решил, что деньги должны появляться другим путём.

Почему я лишён удовольствия “чесать, где чешется” — я так до сих пор и не знаю. Но однажды я узнал о девушке, у которой совершенно иная проблема. Если можно так сказать: обратная моей. У неё постоянно чешется глаз. И она просто обожает это его состояние. Вот бы разузнать у неё поподробнее: как это, когда что-то чешется.

14 октября 2016
Алексей Гладков